«Зелёный» змий

🔎 Российская экоповестка в 2026 году окончательно трансформировалась из нишевого тренда в системный фактор социально-экономического развития. Однако, вопреки распространенному мнению о едином векторе «зеленого» перехода, реальная картина экоактивности граждан демонстрирует глубокую региональную фрагментацию. Уровень загрязнения окружающей среды, хотя и остается важным триггером, не является единственным драйвером гражданской активности. Ключевую роль играют исторически сложившаяся политическая культура региона, структура локальной идентичности и степень доверия к институтам власти, отмечают Светлана Тулаева и Екатерина Семушкина из НИУ ВШЭ и РАНХиГС в исследовании «Экологическая мобилизация в российских регионах: общие тенденции и региональные особенности». В числе базовых установок российского общества в сфере экологии — приоритет локальных проблем над глобальными. Граждан волнуют не изменение климата или парниковые газы (оценки значимости — 3,5–3,9 из 5), а то, что напрямую влияет на качество жизни: утилизация мусора (4,7), загрязнение воздуха и воды (4,6–4,8), лесные пожары. Это означает, что глобальные ESG-отчеты компаний менее эффективны для локального восприятия, чем конкретные действия по очистке территории или снижению выбросов. Эксперты констатируют доминирование безопасных форм активности. Основной формой участия остаются субботники и благоустройство (56–63% респондентов). Протестные формы, такие как митинги, маргинальны (менее 5%). Граждане предпочитают конструктивное взаимодействие или работу «внутри системы», избегая прямой конфронтации. Главный драйвер участия — не идеология, а пример друзей и знакомых. Экоактивность в России имеет ярко выраженный социальный характер: люди действуют, когда это становится нормой в их сообществе. Мы являемся свидетелями конца эпохи унификации. Федеральные программы и корпоративные стратегии КСО должны учитывать региональную специфику. То, что работает в Екатеринбурге — диалог с независимыми НКО, — может быть совершенно неэффективно или даже вредно в Чите, где нужен патриотический фрейминг, или в Костроме, где важнее социальная поддержка. Доверие к местной власти — под вопросом. Во всех регионах, кроме тех, где экология полностью контролируется государственным аппаратом, граждане склонны винить в проблемах региональные власти и бизнес, надеясь на вмешательство федерального центра. Это создает риски для компаний, работающих на местах: они становятся мишенью для жалоб, адресованных «в Москву». Экономика противопоставляется идеологии. Российский экоактивизм не является импортированной постматериалистической ценностью. Он опирается на консервативные, традиционалистские или прагматичные мотивы — здоровье, безопасность, справедливость. Коммуникация должна строиться на этих ценностях, а не на абстрактных глобальных целях. Следует также выстраивать инфраструктуру диалога. В регионах с высоким потенциалом самоорганизации — Свердловская область, Красноярский край — необходимо создавать легитимные площадки для обсуждения экологических проектов до начала их реализации. Игнорирование этого этапа ведет к политизации конфликтов. Экологическая мобилизация в России в 2026 году — это зрелый, но крайне неоднородный феномен. Для бизнеса это означает переход от точечных благотворительных акций к системной работе с локальными контекстами. Успех будет зависеть от способности компании услышать специфический голос региона: будь то экзистенциальная тревога красноярцев, политический запрос екатеринбуржцев или патриотический импульс забайкальцев. В новой реальности экология становится не просто вопросом соблюдения нормативов, а ключевым элементом социальной лицензии на деятельность. Из статьи Аллы Кораблевой «Экология по-русски. От патриотизма до протеста: региональные модели экологии» («Коммерсантъ. Ответственный бизнес»). Подписаться на ENV.Медиа