Новая статья Мединского про декабристов на самом деле не про 1825 год, а про то, как сегодня власть хочет говорить о политическом мятеже вообще. Короткая колонка Мединского открывает большой юбилейный блок к 200-летию восстания декабристов и задаёт тон всему материалу. Он противопоставляет старый либерально-советский миф о декабристах как «рыцарях свободы», первых революционерах, предвестниках 1917 года и новую моду на восприятие декабристов как восторженных дураков, предателей, «несистемной оппозиции» XIX века. И предлагает занять «среднюю позицию». Помимо прочего очень любопытно, что Мединский спорит с популярной формулой «история не знает сослагательного наклонения» и говорит: историкам как раз нужно думать, что было бы, если бы развилка пошла иначе. Как раз это и даёт ему право строить оценку декабристов через контрфактуальные сценарии. И приходит он к экзистенциально важной мысли о том, что Сибирь «показала цельность их натур», «робеспьеров» среди них не оказалось, идеи были романтизированы, но исход — классическое «хотели как лучше, получилось как всегда». Но еще более любопытным выглядит финальный тезис — нужно не судить прошлое, а понимать мотивации, помнить, что по обе стороны баррикад были люди, искренне желавшие блага Отечеству, оценивать предков «по добрым замыслам», полагая, что Бог судит по намерениям, а у истории, помимо фактологии, должно быть человеческое измерение. Фактически Мединский предлагает компромиссный государственный канон: декабристы не герои-освободители, но и не демонические мятежники. Они — элита, которая ошиблась в средствах, но не в любви к России. А государство на тот момент жестко, но в принципе объяснимо реагирует на угрозу хаоса. Такой взгляд позволяет дистанцироваться и от советской революционной мифологии, и от ультра-монархического дискурса, который превращает декабристов в чистых «террористов» и «клятвопреступников» (этот ракурс в том же материале озвучивает Володихин открытым текстом). Вдобавок немаловажный методологический шаг заключается в том, чтобы перенести оценку с «законности» на «последствия»: важно не только то, нарушили ли они присягу, а что из этого могло бы выйти для страны. Самый сильный ход текста — как раз финальный: вместо обсуждения преступления («заговор против законной власти», «террористы»), Мединский предлагает говорить о намерениях и общенациональном опыте. Тем самым конфликт 1825 года превращается из юридического и политического спора о правых и виноватых в истории в непосредственную историю о трагическом столкновении искренних людей по обе стороны противостояния. Так образ декабристов становится зеркалом для сегодняшних конфликтов — и внешнеполитических, и внутриполитических. Он отвечает запросу юбилейного года: научиться говорить о первом русском «революционном» опыте без открытого романтизма и без тотального проклинания.