Михаил Шевелёв – журналист и писатель из Москвы. Еврей, гражданин Израиля. Закончил Московский государственный институт иностранных языков. До 1990-го работал переводчиком. Затем обозреватель, редактор отдела, ответственный секретарь, заместитель главного редактора в еженедельнике «Московские новости». В 2001—2002 годах был главным редактором сатирического журнала «Самиздат», а затем несколько лет работал на радиостанции «Свобода». Отметился в партии «Яблоко». Муж Людмилы Телень, по слухам серый кардинал «Ельцин-центра». Сын работает на «Дожде». Если у Мухаметова канал называется «Нерусский», то Шевелёв родил целую русофобскую книжицу «Не русский». Из России вроде бы пока не уезжал. Бабка любила выражение «Тысячный еврей». На просьбу объяснить, что оно значит, ответила: «Яркий народ, что бы ни делали. Еврей-мудак – это незабываемо». Зажигательными выступлениями критиков фильма «NAZA», предшествующими его просмотру, навеяло. Безусловно, Паваротти в исполнении Рабиновича – говно певец, не поспоришь. ... В 2006-ом поехал в Израиль за репортажем о войне с Хезболлой. На месте нашел русскоязычного водилу, и мы отправились за леденящими кровь подробностями. Ну, что сказать – небогато. В столовой при каком-то штабе меню, как в «Пушкине», бокалы тихо звенят над стойкой. В придорожной тени лениво курят солдаты, на вопрос о боевом духе отвечающие «Да ну, скорее бы оно все кончилось на хуй, работать же надо». Тель-Авив гуляет, Цфат молится, Иерусалим показывает себя туристам. Война, думаю про себя, войны вы не видели, вам бы Грозный показать в девяносто шестом. Так дело не пойдет, говорю водиле, поехали туда, где реально страдает мирное население. Приехали на какую-то пыльную окраину. Вокруг никого, потому что действительно сюда долетает. Вдруг вдали фигура – женщина пожилая. Мы к ней. Как сказать, пожилая – хорошо за восемьдесят. И по лицу видно – переводчик мне не понадобится. Точно, в семьдесят девятом приехала, тогда отпускали под Олимпиаду, чтоб, значит, реноме страны не портить. До того отбарабанила лет двадцать на детской инфекционной скорой, две бригады на весь город. Как, спрашиваю, вам здесь – не страшно, война же? Она в ответ поинтересовалась, понимаю ли я идиш. С десятого, говорю, на сто двадцать пятое. От бабки что-то слышал в детстве и немецкий когда-то пытался учить. Цум бессер, сказала она, одер цур шлехтер, абер хиер. И я вдруг понял, и меня пробрало. К лучшему, значит, или к худшему, но здесь. С тех пор все эти войны и теракты меня расстраивают, но стратегически не беспокоят. Абер хиер.