Я начал сочинять роман в уме, не обращая внимания на место и время — за завтраком, сидя в садовом кресле, прогуливаясь по набережной, или в полудрёме, отходя ко сну. Я переходил от главы к главе, от сцены к сцене без малейшей последовательности, повинуясь только зову фантазии, выстраивал периоды, оттачивал ритм и метафоры, вплетал в повествование тончайшие нити лейтмотивов. Я был счастлив, абсолютно и безраздельно. Это было творчество в высшем своём проявлении, — лишённое мук пустого листа, жажды признания, страха перед отказами издательств, дарующее восторг, более чистый, чем луч в капле утренней росы. Моя книга предназначалась не толпе, не критикам. Я писал для того единственного Читателя, кому не нужны напечатанные страницы, кто видит и так всё сразу и целиком вплоть до последней запятой. И потому совершенно не важно, успею ли я дописать мою книгу до конца моих дней. Она уже существует. Она — во мне. Она — часть моего дыхания, моего сна, моего взгляда на розы в саду. Она — совершенна, потому что не тронута ничьими глазами. Она — свободна, потому что не зависит даже от меня». …Шишкин замолчал. Его рассказ оборвался, словно он исчерпал не только слова, но и само дыхание. Он сидел, устремив взгляд в сумерки за окном бара. Его лицо светилось изнутри тем странным, отрешённым спокойствием, которое бывает у людей, переживших катастрофу и нашедших на руинах своего дома нечто большее, чем успокоение. Мы выпили по последнему бокалу, расплатились и вышли на улицу. Прохладный воздух пах озёрной водой и осенними цветами. — А Набоков? — спросил я вдруг. — Вы с ним встречались? Шишкин кивнул. — Однажды. Перед его отъездом в Америку. Я сказал ему: «Вы предаёте язык». Он ответил: «Нет. Я спасаю его — от тех, кто продолжает им пользоваться». Я не понял тогда. Теперь понимаю. Он помолчал и добавил: — Если увидитесь с ним, передайте: Бонаков благодарит за «Лолиту». Это единственная книга после войны, которая не просит прощения. Мы молча постояли ещё несколько мгновений, затем пожали друг другу руки, и он медленно зашагал прочь. Через несколько шагов его фигура растворилась в сумерках, словно тень, возвращающаяся в мир теней. Я же побрёл к своей гостинице, где весь вечер, а затем и изрядную часть ночи в моей голове звучал его рассказ. Что это было? История поражения? Нет, пожалуй, нет. Скорее, история странной победы. Шишкин не стал великим писателем, чьи книги стоят на миллионах читательских полках. Он стал кем-то иным — творцом единственного в своём роде шедевра, чья невысказанность является залогом его безупречного художественного качества. Он добровольно взошёл на костёр своего дара и сгорел на нём дотла, чтобы из пепла вознестись к какой-то иной, высшей форме творчества, очищенной страданием, аскезой, одиночеством. Он превратил свою жизнь в метафору, в чистейший художественный жест. Это была уже не литература, а какая-то форма святости — святости отречения от самого святого, что у него было. Он не продал талант за чечевичную похлёбку. Он принял её — и превратил в причастие. На следующее утро, спускаясь в лобби, я застал портье за разборкой почты. — А, месье, как раз для вас, — сказал он, протягивая мне длинный конверт из плотной желтоватой бумаги. Уголок конверта украшал изящный штамп отеля «Монтрё-палас». Сердце моё учащённо забилось. Наконец-то! Я поднялся в номер, вскрыл конверт дрожащими пальцами. Внутри лежало несколько листов, исписанных убористым почерком. Ответы Набокова на мои вопросы. Я уселся в кресло у окна с чувством обладателя сокровища. Но, развернув листы, я утонул в лабиринте слов: метафоры порхали, как его любимые бабочки, аллюзии множились, как отражения в зеркалах. Набоков ответил таким замысловатым слогом, что его интервью оказалось практически бесполезным для моего исследования. Читайте полностью на ЛитРес