В тот вечер ничего особенного не произошло, но мы начали встречаться: прогулки по набережной, разговоры до глубокой ночи в его библиотеке, неожиданно скудной. Наши разговоры становились всё более откровенными. Мне почему-то хотелось излить перед ним все свои надежды и страхи, не исключая мысленного захвата его дворца. Он обыкновенно отвечал какой-нибудь историей из своей жизни. Постепенно раскрылось: Анри был сыном миллионера, сколотившего состояние на спекуляциях нефтью и акциями. В юности он видел себя не продолжателем дела отца, а предводителем богемы, беспечно прожигающим его состояние. Он мечтал о литературной славе: писал стихи и поэмы — «о любви и утратах», по его собственному определению, впрочем сделанному с саркастической усмешкой. После одной крупной ссоры с отцом он ушёл из дома и решил жить литературными заработками. Но его рукописи были отвергнуты журналами и издательствами, а поэтический сборник, выпущенный на его средства, не нашёл и десятка покупателей. Эта неудача превратила его в циника. Он вернулся под крыло отца, унаследовал его огромное состояние и с тех пор неустанно богател, словно мстя миру за свои литературные поражения. Помню, после особенно откровенного разговора Анри встал и распахнул окно. Листья сада поблёскивали в лунном свете, как фальшивые монеты. — Талант — это проклятие, если он не кормит, — произнёс он. — Владимир, я не в силах помочь вам оставить для вечности слепок вашей личности в виде нескольких тысяч полюбившихся вам слов, иначе называемый романом, но тем не менее хочу кое-что сделать для вас. Однако я не из породы добряков. То, что я вам предложу, не дар, не благотворительность, а сделка, и довольно необычная, как вы сейчас увидите. Если вы согласитесь на неё, она может принести вам успокоение, но может стать и вашим проклятием. Мне продолжать? Изумлённый, я мог только кивнуть в ответ. — Итак, — продолжал Анри, — мы подпишем соглашение. Я оставлю эту виллу вам в полное владение. Живите здесь до конца дней: слуги, сад — всё ваше. Вы не будете ни в чём нуждаться, я завещаю вам капитал, проценты с которого покроют все расходы на содержание виллы и ваши личные нужды. Но с двумя условиями: вы обязуетесь ни на день не покидать вашего жилища и, главное — вы не напишете больше ни строчки. Даже в дневник, даже на открытке. Бумага и письменные принадлежности навсегда исчезнут из этого дома. Наш договор будет нерасторжим. На тот случай, если вам всё-таки захочется вернуться к своей прежней жизни и заняться писательством, мы запишем в договоре, что всё вами созданное станет навечно моей собственностью и не будет подлежать публикации даже после вашей или моей смерти. Ни одно издательство не посмеет принять от вас рукопись даже под псевдонимом, иначе я разорю его исками. Вы останетесь тенью в предгорье литературного Олимпа, как и были. Но проведёте свой век в башне из слоновой кости, которую вы вольны населить любыми фантазиями и прихотями. Он умолк. Я спросил, не шутит ли он. — Нет, я говорю вполне серьёзно. — Но зачем вам всё это? — Я обожаю дьявольские сделки, — ответил Анри. Я попытался уловить хотя бы тень улыбки на его лице, но её не было. Согласие родилось из отчаяния: я словно бросился в омут, отражающий лазурное небо и дивный сад на берегу. Мы скрепили договор рукопожатием, выпили по бокалу Martell (давайте ещё раз наполним и наши), и новая жизнь началась. Читайте полностью на ЛитРес