Вилла Edem. Часть 2 Мой новый рассказ Часть 1 «Прежде всего, — продолжил он, закуривая, — позволю себе напомнить некоторые детали моей биографии. Не думаю, что они вам известны, ведь моя слава была эфемерной, как дым от этой сигареты. Я родился в 1895 году в Петербурге, в семье, где литература витала в воздухе, словно аромат дорогих духов. Отец мой был видным юристом, при этом верившим в искусство так, как другие верят в Бога. Прекрасная домашняя библиотека, вечерние литературные чтения, частые визиты литературных знаменитостей, экзистенциальный, как сказали бы сейчас, холодок от постоянного пребывания на самых необитаемых вершинах духа — такие воспоминания оставила по себе моя юность. Революция обратила их в мираж. В 1920 году мы с родителями оказались в Крыму, а оттуда, как и многие, спасаясь от красного потопа, отплыли в Константинополь — на пароходе, который качался на волнах Чёрного моря, как ковчег изгнанников. Вы, конечно, простите мне все эти метафоры, ведь в городе, где живёт Набоков, писателям хочется не ударить в грязь лицом даже в застольных беседах. Европа приняла нас холодно, но всё же приютила. Отец устроился в каком-то скромном юридическом бюро в Париже, а я, полный юношеского пыла, решил покорить литературный мир. Благодаря французским гувернанткам моего детства по-французски я говорил так, что парижане за столиком в кафе иногда спрашивали, из какого я квартала. На первых порах работал в Le Figaro Littéraire — не на первых ролях, конечно: держал редактуру, переводил, подшивал бумаги. По ночам писал — те самые два романа. Их заметили критики. Один, помню, высказался о последнем в том духе, что это «одно из самых пронзительных произведений, посвящённых разрушению внутреннего мира человека в условиях исторического сдвига». Смешно. Такие формулировки обычно приходят только после смерти автора. А читатели как будто и хотели обречь меня на голодную смерть. Третьего провала я допустить не мог, — и поверьте, во мне говорило не тщеславие. Я замкнулся, ушёл в себя. К литературе совершенно остыл. Решил, что если вернусь в неё, то только с той книгой, что могла бы оправдать моё существование. С книгой, ради которой стоило родиться. Больше не шептать, а выстрелить. Или такая книга – или тишина. Я уже не ждал ни критики, ни славы, ни даже издателя, который бы ответил на письмо. Но была уверенность. Уверенность, понимаете? Не тщеславие — пусть даже самой высшей пробы, — а именно вера в то, что пишешь не напрасно. Что в этом есть смысл, пусть даже скрытый за семью печатями. Вихрь немецкого блицкрига выбросил меня на берег Женевского озера. К тому времени я был не только изгнанником, но и сиротой. Удивительное чувство — наблюдать за крушением мира из места, где воздух пропитан спокойствием, а воды отражают вечные снега Альп. Я осел в Монтрё. Устроился в Gazette de Lausanne — франкоязычную газету, с офисом в Лозанне, но с корреспондентами, разбросанными по озерным городкам. Мои обязанности и здесь были скромны: заметки о культурной жизни, рецензии на книги...
Сергей Цветков. Истории от историка
Subscribers
2.5K
+0 24h · +10 7d
Reach per post (ERR)
12.2%310 avg views
Posting
5.5/day
last 39 minutes ago
Reactions per 1K views
22.0
👍 ❤ 🔥
Views over time
| When | Views |
|---|---|
| 16 Oct 2026, 07:01 | 0 |
| 10 Nov 2026, 14:07 | 283 |
Who shared this post
Posts in other channels we index that link to this one. (Forwards with a hidden source can't be traced.)
Nobody yet.