Казахстан и все-все-все

Почему в России и Грузии появился закон об иноагентах? Вокруг этой темы много эмоций, хотя сама логика довольно простая. Государства пытаются навести порядок там, где внешнее влияние становится слишком ощутимым. И Россия, и Грузия столкнулись с одинаковой ситуацией. Внутрь политической и общественной повестки заходят большие объемы зарубежного финансирования, но при этом никто толком не понимает, кто и какие цели преследует. Создаются структуры, которые активно формируют настроение общества, однако перед государством и гражданами они практически не несут никакой ответственности. Например, в России до 2012 года крупные иностранные фонды, такие как Фонд Сороса или USAID, инвестировали миллионы долларов в НПО, занимающиеся правозащитой и мониторингом выборов, что иногда воспринималось как вмешательство в суверенные процессы. Получается странная картина. Политическими процессами внутри страны занимаются организации, финансируемые другими государствами. При этом обычные граждане должны верить, что внешние доноры действуют исключительно из лучших побуждений и что их интересы загадочным образом совпадают с национальными. Но так не бывает. Именно поэтому власти этих стран выбрали максимально понятный инструмент. Если занимаешься политикой и получаешь деньги из-за рубежа, просто не скрывай это. Никаких запретов или закрытий. Речь идет о прозрачности, которую в любой нормальной системе считают обязательной. Это примерно тот же принцип, что и финансовая отчетность компаний. Люди имеют право знать, кто влияет на общественные процессы и за чей счет. Впервые понятие «иноагент» в России ввели аж в 2012 году, в то время, в нашей стране деятельность крупных фондов только набрала свои обороты. К 2024 году в реестре Минюста РФ числилось более 700 иноагентов, включая НПО, СМИ и физлиц. С 2017 года статус «иноагента» в России стали присваивать СМИ, с 2020 года – физическим лицам, с 2021 года – НПО. В Грузии же закон был принят 1 апреля 2025 года и направлен против НПО и СМИ, получающих более 20% финансирования из-за рубежа. Он охватывает организации, получающие гранты от иностранных доноров, и вызвал массовые протесты в Тбилиси, где участвовали десятки тысяч человек, обвиняя власти в копировании российского подхода. Интереснее всего даже не сам закон, а реакция на него. Как только речь заходит о необходимости открыто работать, начинается буря протеста. Это значит что? Это значит, что вопрос действительно был болезненным. На фоне мирового противостояния и роста конкуренции между крупными державами такие механизмы влияния становятся обычным инструментом внешней политики. И многие страны рано или поздно вынуждены будут защищать собственный политический суверенитет. Похожие законы уже ввели в Украине (с 2014 г.), Израиле (с 2016 г.), Венгрии (с 2017 г.), Австралии (с 2018 г.), Кыргызстане (с 2024 г.), Франции (с 2025 г.). Такой масштабный мировой опыт показывает, что закон об иноагентах это не уникальная практика, а часть глобальной тенденции. По сути, этот закон всего лишь подсвечивает инфраструктуру, которая существует уже много лет, но предпочитает оставаться в тени. Именно это вызывает раздражение у тех, кто привык работать без внимания. Поэтому настоящая дискуссия должна идти не о том, нужен ли закон, а о том, почему его критиков так пугает элементарная прозрачность. Если перенести эту ситуацию на казахстанскую реальность, то становится, очевидно, что вопрос об иноагентах рано или поздно встанет и у нас. Не просто, потому что нам важно вторить интересам и инициативам других стран, а потому что Казахстан сталкивается с ровно теми же рисками, только в более мягкой, растянутой форме. Вопрос в том, готовы ли мы признать очевидный факт, что политическая сфера, медиа, активистские движения и исследования это часть национальной безопасности. Если внешние игроки начинают влиять на нее через гранты, фонды и проекты, государство обязано хотя бы видеть, как это устроено. Потому что игнорировать этот вопрос, значит ждать, пока кто-то другой начнет определять правила игры внутри Казахстана. А такой роскоши у нас просто нет.