«Что мне читать? Ведь здесь никто не знает и не любит моих стихов. Только не слишком длинное. Скоро Рождество — значит, это пойдет. И я начинаю с моими прежними интонациями, паузами и жестами, как когда-то на берегах Невы: Белым полем шла, И странник шел со мной. Он тихо сказал, качая Белоснежной головой: На земле и на небе радость — Сегодня Рождество... Окончив, я возвращаюсь к дивану и сажусь рядом с Зинаидой Николаевной [Гиппиус]. Она наводит на меня свой лорнет-монокль и улыбается мне. — Я не ждала, что вы так хорошо умеете выступать. Так независимо и гордо. Я сама когда-то выходила на сцену, как в тронный зал. Будто я — королева, а слушатели — мои подданные. Я никогда не кланялась на аплодисменты, я принимала их как должное. Пусть себе хлопают, раз им хочется. Я не удостаивала слушателей вниманием. К дивану подходит Димитрий Сергеевич [Мережковский] и берет меня за руку. — Я никак не предполагал,— взволнованно говорит он,— в вас такой глубины, такого мистического прозрения. Невероятно! Необъяснимо! Я чувствую, что сейчас и я буду названа Тертуллианом, или Франциском Ассизским, или святым Бернаром. А может быть, даже Данте. — Но ведь это совсем банально. Это все только бутафория, и дешевая... — протестую я. — Направо добро, налево зло... Это все рифмованная чепуха. — Тогда еще замечательнее, раз вы сами не сознаете, что создали. Это... это прямо невероятно. Я кусаю губы, чтобы не рассмеяться, и больше не спорю. Сейчас, сейчас он провозгласит меня Франциском Ассизским. Но Зинаида Николаевна неожиданно вмешивается. — Как это у вас? Выползет черепаха, пролетит летучая мышь? Да? И что змея появляется — хорошо. У меня тоже когда-то было стихотворение про змею. Я такая добрая, добрая, Как ласковая кобра я... — Зинаида Николаевна, прочтите, пожалуйста, о ласковой кобре,— прошу я. И она не заставляет себя долго просить, к общему, и главное — моему удовольствию. Мережковский, слушая ее, забывает о моей «небывалой глубине и мистическом прозрении», и слава Богу». 📚📖Ирина Одоевцева. «На берегах Сены» #ex_libris