Внешняя станция

В «Бессильных мира сего» Бориса Стругацкого Тенгиз считает Сэнсея последним чародеем, возомнившим себя способным возродить исчезнувшее племя волшебников — людей, знающих свой главный талант, а потому спокойных, уверенных, самодостаточных и добрых. Но следом за ними идёт жизнь, словно свинья за худым возом, подбирая и перемалывая плоды его трудов: ломает, корёжит, покупает, убивает. Но почему, собственно, жизнь? Кто перемалывает этих людей, заставляет отказываться от призвания, подчиняет чужим интересам? Не какая-то абстрактная жизнь, а вполне конкретное общество, его устройство, институты, государство и, в конечном счёте, сами люди. У Булгакова в «Собачьем сердце» Борменталь говорит о разрухе, а Преображенский возражает, что разруха не в клозетах, а в головах. Примерно такая же подмена происходит и здесь. Мы приписываем последствиям собственной деятельности свойства самостоятельной стихийной силы, называем её жизнью, судьбой, роком или той самой ничтожащей косой Джемаля. Говорим: «Не мы такие — жизнь такая». В «За миллиард лет до конца света» Стругацкие придали подобной силе космические очертания. Согласно гипотезе Вечеровского, существует закон Гомеостатического Мироздания, препятствующий развитию разума, способного нарушить сложившееся равновесие. Но разве нечто подобное мы не создаём сами внутри человеческого общества? Вечеровский продолжает сопротивляться, тогда как остальные герои оказываются возвращены к привычному существованию жёсткой рукой обстоятельств. Или, если угодно, того самого новомодного Великого Существа Пелевина — Орануса, общественного организма, состоящего из людей, но подчиняющего их себе. Как-то мне попалась интересная мысль одного политического блогера, уже не помню, кого именно. Он говорил, что бюрократия в своём стремлении обеспечить безопасность способна довести её до абсурда, когда всевозможные требования и ограничения начинают препятствовать бизнесу и нормальной жизни. Хотя безопасность должна обеспечиваться именно ради создания условий для этой самой жизни. Превращённая в самоцель, она начинает препятствовать тому, ради чего вообще необходима. Но ведь это общая тенденция существования современного государства, которое, казалось бы, должно обеспечивать условия для жизни общества и народа, однако, постепенно превращаясь в самоцель, начинает подчинять человеческую жизнь необходимости собственного сохранения. А в наиболее трагическом и, пожалуй, более реалистичном варианте государство становится средством, собирающим огромную совокупность людей, работающих ради обеспечения благополучия сравнительно небольшой группы. Но если вернуться к моему определению жизни как процесса нравственного становления человека, то насколько сама эта группа соответствует образу человека в высоком смысле? Можем ли мы говорить об их жизни? Или речь идёт лишь об обеспечении успешного биологического существования наиболее сытых и могущественных альф, на которых работает весь остальной улей? Или представьте, как постепенно истончается ценность и само значение учителя. Из человека, помогающего другому познавать мир, развивать способности и становиться самостоятельной личностью, он превращается в функцию, необходимую для формирования новых функций. Всё больше напоминает рабочего у станка, выпускающего полезные обществу болванки с установленным набором знаний и навыков. Чем больше разрастается общественный механизм, тем сильнее его аппетит. Подобно кадавру профессора Выбегалло из «Понедельника начинается в субботу», которого необходимо непрерывно удовлетворять желудочно ради всеобщего счастья, он требует всё больше ресурсов, людей и их труда. Разрастающийся общественный кадавр постепенно высасывает из человека жизнь, оставляя ему существование, материальную бытийность, которую при этом способен обеспечивать всё успешнее. И всё это может происходить ради всеобщего благополучия, безопасности и счастья. Почему же эту стихийную силу мы воспринимаем как нечто существующее вне человека, подобно року или судьбе? Ведь в действительности она рождается внутри нас, в совокупности человеческих побуждений, представлений и поступков, усиленной во сто крат кольцом всевластия. Мы сами допустили эту силу владеть собой, и она властью, нами же ей данной, собрала всех нас в одном месте и заключила во тьму существования. Однако если прямо сейчас человек исчезнет по щелчку Творца, словно его никогда и не было, то не окажется никакой свиньи, бегущей за худым возом. Не будет ни нашего общественного подобия закона Вечеровского, ни Великого Существа Пелевина, ни той мнимой космической силы или роковой космической случайности, которой мы пытаемся объяснить собственные трагедии, как в «Письмах мёртвого человека». Останутся только, как и прежде, старые, неспешно растущие тополя, которые даже не заметят нашего исчезновения, а вместе с нами — и рока, который довлел над нами.