Внешняя станция

Наблюдая за культурными предпочтениями людей, чьи вкусы формировались в средне- и позднесоветское время, а также после распада СССР, я заметил общую черту. За рядом исключений, интерес к старинному народному творчеству у них невелик, а представления о нём зачастую ограничиваются позднейшими литературными и экранными переработками, порой откровенно клюквенными. У постсоветских поколений эта связь, по моим наблюдениям, ещё слабее. Их вкусы и мировоззрение во многом сформировались под влиянием западной массовой культуры и культурной среды поздней перестройки и последующих десятилетий. Отчасти это связано со слабой укоренённостью значительной части населения. Войны, переселения, смены общественного уклада и отношений собственности неоднократно нарушали семейную преемственность. Многие лишались возможности сохранять и передавать потомкам имущество, архивы, ремесленные навыки и предания. Недостаточная защищённость частной собственности и результатов творческого труда также препятствовала накоплению семейного материального и интеллектуального наследия. Для многих история собственного рода постепенно превращалась в собрание разрозненных воспоминаний. При этом даже люди с основательным советским образованием и большой начитанностью нередко почти ничего не знают о международных культурных истоках произведений, которые считают исключительно нашими и самобытными. Массовому читателю и зрителю обычно неизвестна творческая кухня: источники вдохновения, художественные влияния, заимствования и способы переработки культурного материала. Но стоит указать на эти связи, особенно зарубежные, как даже человек, мало интересующийся собственной традицией, порой воспринимает подобную информацию как покушение на свою самость, приобщённую к некой общенациональной самобытности и суверенности. Получается забавный казус: сама принадлежность к национальной культуре оказывается важнее знания её содержания, происхождения и истории развития. Из внимания при этом выпадает обстоятельство, что практически все крупные культурные преобразования в нашей истории сопровождались широким международным обменом и творческим переосмыслением заимствованного наследия. Византийское влияние на Древнюю Русь, освоение европейского классицизма, Просвещения, художественных и философских течений XIX–XX веков сыграли огромную роль в становлении культуры, которую сегодня принято считать исключительно отечественной. В этой исторической слепоте я вижу одну из причин нынешнего алогичного изоляционизма. С консерватизмом я бы его не смешивал, поскольку сам отчасти консервативен. Однако желание сохранять традицию предполагает хотя бы понимание того, как она возникла и развивалась. Когда люди с подобными предрассудками получают властные полномочия, ограниченность их представлений начинает определять условия существования всего общества. Характерно, что недовольство усилением контроля, регулирования и изоляции зачастую связано с утратой потребительских удобств и осложнением предпринимательской деятельности. Гораздо меньше внимания уделяется долгосрочному ущербу для науки, образования, культуры и интеллектуального развития. Последствия этих процессов проявляются постепенно. Сужается пространство обмена знаниями, ослабевают творческие связи, утрачиваются школы и компетенции. Новые поколения привыкают к ограниченной среде, уже не осознавая масштаба потерь. Так происходит то, что я называю культурно-ментальным угасанием. Поэтому нынешние кратковременные вспышки интереса к собственным историческим и культурным истокам я бы не спешил принимать за начало устойчивого национального Возрождения. Боюсь, что за нынешней консервацией последует болезненная расконсервация. Очередной период социально-политической и культурной турбулентности способен усилить эмиграцию, разрушение институтов, потерю человеческого, интеллектуального и творческого капитала. А между тем исторические и технологические процессы ускоряются, тогда как общественное сознание, привычки и институты сохраняют длительную инерцию. С каждым подобным разрывом цена восстановления возрастает. И я вижу всё меньше шансов, что очередное поколение сумеет преодолеть накопившееся отставание. В самом печальном случае связь с историческими и культурными истоками со временем сохранится преимущественно в самоназвании, изменившемся языке и разрозненных символах прошлого. И всё же определённую надежду я связываю с молодым поколением. Несмотря на более слабое историко-культурное образование и зачастую меньший интерес к собственному наследию, эти ребята, по моим наблюдениям, интеллектуально раскованнее, открытее новым идеям и обладают значительно большим потенциалом для самостоятельного развития. Тем более что им доступны инструменты и источники знаний, о которых предшественники могли только мечтать. Среди них уже появляются люди, проявляющие серьёзный интерес к собственной истории и культуре. Их открытость и возможности способны стать основой для нового осмысления наследия, восстановления утраченных связей и создания собственных произведений и идей. Остаётся вопрос об условиях для раскрытия этого потенциала. Нынешняя общественная среда, на мой взгляд, их не предоставляет. И потому меня тревожит перспектива, что поколение, обладающее огромными возможностями для развития, вновь будет вынуждено тратить свои лучшие годы на преодоление последствий ошибок предшественников. Только на этот раз исторического времени для очередной попытки может уже не оказаться.