ērān ud anērān

Дискуссия получила продолжение, и мне было бы любопытно дать более содержательный ответ, тем более что по этой теме, оказывается, скопилось огромное множество заметок. Прежде всего, было интересно ознакомиться с работой Джеральда Гауса*, на которую сослался оппонент. Однако кажется, что сама ссылка на этот вклад несколько иронична, и даже не потому, что текст не имеет отношения к экономической истории в принципе, а потому, что он прямо противоположен по замыслу такому употреблению "капитализма" (к сожалению, приведенное определение лишь отражает содержательное в заданном мной, игнорируя при этом его ключевое положение о том, что перечисленные характеристики возникают отнюдь не в современный период). Автор всего-навсего эксплицирует некоторые элементы "чистой", "идеальной" формы для нормативной теории этики в качестве оценочного эталона. Собственность при этом определяется всё же не через "широкие", а через "максимально обширные осуществимые права", что (по признанию автора) делает этот "идеал" нереализованным ни в одной эмпирической экономике, включая все современные нам. Отсюда, кажется, проистекает дилемма, близкая той, что я привёл ранее: либо определение сохраняет эту "максимальность", но тогда современные экономики не являются капиталистическими, либо опускается до "широких прав, рынков и иерархических фирм", но в этом случае окажется, что он существовал всегда. Прочие же элементы дефиниции лишь усугубляют редукционизм и анахронизм. Например, "экономический порядок" остаётся невнятным, лишённым всякого содержания понятием, в то время как "иерархическая фирма" в качестве конститутивного элемента воспроизводит оптику, серьёзно проблематизированную ещё на рубеже 1970-80-х: сама фирма как некая единая, монолитная единица анализа оказалась теоретической иллюзией, неспособной описать ни реальное разнообразие контрактных сетей, ни полицентричные механизмы координации, ни, что особенно показательно в контексте данной дискуссии, дифференцировать современные рыночные институты от досовременных. Вероятно, в принципе не стоит безо всяких оговорок превращать контрфактический нормативный конструкт в сколько-нибудь операциональную категорию исторического анализа. И нужно иметь изрядную волю к фантазии, чтобы при этом задавать ей точку "возникновения", будь то "Западная Европа в XVI–XVII вв." или нечто иное. К тому же, помимо бесспорного европоцентризма, подобная хронология страдает историческим презентизмом и телеологическим детерминизмом. Новейшие исследования как раз довольно наглядно демонстрируют, что в досовременных обществах существовали развитые механизмы защиты частной собственности (рекомендую обратиться хотя бы к Zelin M. The Merchants of Zigong... 2008; Pomeranz K. Land Markets in Late Imperial and Republican China, 2008; Aslanian S.D. The Global Trade Networks of Armenian Merchants from New Julfa, 2011), высоколиквидные рынки земли, фиатные денежные системы, разветвлённые инструменты асинхронного обмена и страхования рисков, сложные формы коммерческого партнёрства и кредитные сети (Grant F.D. The Chinese Cornerstone of Modern Banking, 2014). Более того, выявляется сформированный потребительский сектор, тогда как представление о доиндустриальном обществе, построенном на натуральном обмене, оказывается ретроспективным мифом — равно как и социальная и экономическая мобильность, которая в ряде аспектов как раз-таки превосходила жёсткие стандартизированные рамки модерна (Markovits C. The Global World of Indian Merchants... 2009). Например, в упомянутом Китае эпохи Сун на фоне урбанизации, роста товарного излишка сельскохозяйственной продукции и "увеличения ВВП на душу населения" фиксируется достаточно мощный пласт потребительской культуры и формирование сложной системы реинвестирования. Экономические излишки не только изымались в виде ренты, но и реинвестировались, в том числе в потребление предметов роскоши (см., например, Liu W.G. The Chinese Market Economy, 1000–1500, 2015 и Billy So, Sufumi So, Song China: The First Modern Economy, 2022). Это лишь один из примеров того, что образ изолированных, грязных несовременных людей, живущих лишь за счёт собственного натурального хозяйства, не выдерживает никакой критики. Во-вторых, современная глобальная экономическая история — в частности, наиболее фундаментальные работы Кеннета Померанца (The Great Divergence... 2000), Алессандро Станциани и др. — столь же наглядно показывают, что общества, пережившие раннюю индустриализацию, не обладали никаким институциональным превосходством над досовременными. Они не выделялись ни "более совершенными" (если такая оптика вообще уместна) механизмами защиты прав собственности, ни уровнями социальной мобильности, ни степенью коммерциализации. Напротив, именно в этих контекстах кристаллизовались специфические механизмы внеэкономического принуждения и сверхэксплуатации, которые и создали материальные предпосылки для индустриального рывка. Отсылаю к работам Parthasrathi P. Why Europe Grew Rich and Asia Did Not... 2011; Vries P. State, Economy and the Great Divergence: Great Britain and China, 1680s-1850s. 2015; Berg M., Hudson P. Slavery, Capitalism and the Industrial Revolution, 2023; Stanziani A. Empires of Labor... 2025 В то же время состоявшееся преодоление кризиса классического институционализма позволило отказаться от устаревшей оптики, постулирующей, будто бы исключительно современная государственная бюрократия способна обеспечить необходимое для защиты собственности институциональное равновесие. Исследования досовременных рынков и финансовых институтов доказывает, напротив, что в условиях отсутствия государства институциональный баланс достигался через адаптивные договорные сети (как Sheth S. Bankrolling Empire: Family Fortunes and Political Transformation in Mughal India, 2023). Эти институты функционировали в условиях правового плюрализма и частных правопорядков, в рамках которых, например, гильдии и различные купеческие корпорации всё чаще описываются не как принудительные монополии, а как полицентричные, основанные на репутации механизмы снижения транзакционных издержек и асимметрии информации, обеспечивающие саморегуляцию рынка и защиту контрактов снизу (Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy... 2006; Dale S.F. Indian Merchants and Eurasian Trade... 2009). Тем показательней внутренняя противоречивость исходного тезиса оппонента, поскольку экспоненциальный рост на приводимых графиках непосредственно связан с промышленной революцией, а не с мифологизированным "возникновением капитализма" в XVI в. Это красноречиво свидетельство тому, что причинно-следственная связь между декларируемыми "капиталистическими критериями" и реальным индустриальным прорывом является как минимум неочевидной. *хотя Гаус также считает "капитализм" достаточно расплывчатым термином, он, кажется, стремится сохранить за ним исторически конкретный статус. При этом, по сути, автор никак не решает эту дилемму и лишь подменяет понятие "рынок" понятием "капитализм", не объясняя потенциальных различий. В итоге остаётся неясным, что же вообще представляет собой капитализм. Это лишь ещё один аргумент в пользу того, чтобы отказаться от данного термина в принципе.