Размышляя об упомянутом Барбе — абсолютно выдающемся авторе, чьё наследие, как мне кажется, должно заиграть новыми красками, — я долгое время не мог отделаться от навязчивого контраста: между теми, кто действительно мыслил против модерна, и теми, кого почему-то таковыми назначили. Среди последних едва ли не первым на ум приходит Карл Шмитт, вокруг которого, похоже, в целом сложилась не вполне здоровая интерпретативная традиция. К примеру, один автор даже подметил «глубокую связь между политико-юридическим мышлением Шмитта и идеями Хомейни» — утверждение, в лучшем случае глубоко непонятное. Так или иначе, на днях (и как раз в обсуждении последних событий) я в довольно резкой манере упомянул это имя, на что читателем был задан резонный вопрос: "А что же, собственно, не так со Шмиттом?" Возможно, проблема заключается даже не в том, что шмиттианская мысль сама по себе весьма примитивна, непоследовательна или внутренне противоречива, что отлично продемонстрировала ещё прижизненная критика. Проблема заключается также в том, что благодаря усилиям околонаучных интерпретаторов Шмитт — особенно в нашей стране, хотя и не только — был широко представлен как модный консервативный автор, и даже ссылка на него превратилась в маркер принадлежности к чему-то "правому" и "консервативному". Между тем всё шмиттианство представляет собой элегию модернизма — радикальную и доведённую до похабства. Знаменитая "политическая теология", на которую особенно охотно ссылаются и само название которой отдаёт, видимо, чем-то маняще средневековым, в действительности оказывается радикально секулярным, атеистическим способом производства знания, лишь эпизодически использующим религиозные образы и метафоры. В основании мыслимого у Шмитта лежит полностью десакрализированный, видимый хаотичный мир, требующий формы, способной заполнить окружающую бессмысленность. Политическая модель здесь предстаёт как требование абсолютной видимости и репрезентации, поскольку именно она способна удержать распадающуюся реальность и гомогенизировать массу в абсолютный, чистый субъект, способный на чистый акт аккламации. Уже с этой точки зрения "политическая теология" оказывается чистейшим выражением модерного способа репрезентации. Более того, сама мысль Шмитта принципиально укоренена в типично модернистском концептуальном аппарате. Его государство представляет собой воплощённое выражение человеческого упорядочивающего начала — волевого акта, направленного на структурирование и обуздание окружающего хаоса. При этом, что вполне характерно, мир осмысляется как поле постоянной, необъявленной борьбы, в котором доминирует физика власти, что обнажает глубокое родство шмиттовской мысли с позитивистским и технократическим пафосом эпохи. Шмитт описывает сферу политического именно в подобных позитивистских терминах — как десакрализованную, объективированную, предельно насыщенную биополитикой (а впоследствии и расологией) область. Центральная для Шмитта концепция "политического" с её выраженным экзистенциальным, первичным и тотализирующим характером точно так же является модернистской. Она укоренена в перспективе глубоко субъективного, волевого индивида, брошенного в дарвинистское пространство "борьбы за выживание". Сама идея радикального волевого акта или суверенного решения, которое самолегитимируется и оказывается достаточным для трансформации социальной реальности, представляет собой абсолютно классический троп, неразрывно связанный с архетипами модернистской культуры и эстетики. Именно здесь возникает внутреннее основание всей шмиттианской модели, неизбежно ведущее к радикальному релятивизму: отказ от любых нормативных ограничений, провозглашение первичности политического и признание того, что суверенное решение рождается из ничто, очевидным образом снимают любые этические ограничения. Неудивительно, что подобная оптика порождает самое аморалистское видение социальной реальности с лежащей в его основе первичной бинарностью "друга" и "врага", при которой "враг" — это просто любой Другой, обладающий достаточной интенсивностью, чтобы угрожать привычной форме существования.