Дмитрий Травин

Конечно, на то имелись и объективные причины. В послевоенной Франции авторитет коммунистов – участников Сопротивления - был чрезвычайно высок. Буржуазный образ жизни, как считали многие, порождал фашизм, а потому молодежь бросалась в иную крайность – ярую антибуржуазность. Компартия считалась сообществом интеллектуалов, нонконформистов. В Ecole Normale сформировалось целое коммунистическое поколение. Среди ровесников Мишеля каждый четвертый-пятый был коммунистом. Но все же, думается, ключевую роль в левом повороте Фуко сыграла естественная тяга к духовной общности с людьми, от которых он был оторван своей исключительностью. Его семья – внешне ортодоксально католическая – на самом деле никогда не отличалась религиозностью, и несчастный безумец вынужден был искать себе квазирелигию, способную заглушить боль одиночества. Марксу предстояло заменить Бога, а коммунистической общине – общину католическую. Впрочем, ничего из этого не вышло. Фуко действительно много читал Маркса, придя к нему от Гегеля. Но остановиться на этом он как настоящий интеллектуал не смог. За Марксом последовали Хайдеггер, Гуссерль и, самое главное, Ницше. В знаменитой фразе Фуко – той, с которой начата эта статья, - влияние Ницше очевидно. То ли в шутку, то ли всерьез он называл себя коммунистом-ницшеанцем. Понятно, что столь сомнительный тип не мог долго продержаться даже в такой сравнительно либеральной компартии, как французская. Фуко постоянно вел дискуссии и даже собрал вокруг себя группу молодых марксистов, на которых имел значительное влияние. Но после "дела врачей" стало ясно, что догматизм коммунизма становится совершенно несовместим с духом интеллектуального поиска. Кроме того, пребывание в партии, рассматривавшей «нетрадиционность» в качестве духовного порока и признака буржуазного декаданса, оказалось для Фуко невозможным с чисто индивидуальных позиций. В конце 1953 г. он покинул ряды коммунистов. Примерно в это же время пришло разочарование в Марксе, хотя левые взгляды Фуко исповедовал всю жизнь. От шведских морозов к польской жаре Не найдя спасения в интеллектуальном пространстве, Фуко бросился в поиск сквозь пространство географическое. Оставив консервативную Францию, он в 1955 г. перебрался в Швецию – одну из самых либеральных, с точки зрения нравов, стран. Впрочем, начав преподавать в Упсале, Фуко скоро обнаружил, что к его особенностям суровые северные лютеране столь же нетерпимы, как и южане-католики. Окончательно доконали его морозы и рано спускавшиеся на землю темные зимние ночи. Какое-то время он оттягивался в ресторанах, благо родители помогали материально. Порой напивался вдрызг. Однажды, попытавшись встать и произнести тост, Мишель вдруг рухнул на пол, мертвецки пьяный. Приходя в себя после гулянок, он садился в машину. Роскошный "ягуар", на котором Фуко катался с молодым другом, ярко выделялся на фоне эгалитарного быта скромных шведов. Впрочем, это была лишь одна сторона жизни. На другой были лекции о литературе и театре – новом увлечении этого энциклопедически образованного интеллектуала. Были долгие ночи, проведенные за письменным столом в работе над диссертацией. Наконец, был спринтерский рывок на "ягуаре" через Данию и Германию в Париж, как только до Упсалы дошли сведения об алжирском кризисе. Фуко не мог удержать себя в рамках одной лишь науки. Его опять тянуло в политику. Примчавшись на Елисейские поля, он смешался с толпой демонстрантов, но делать ему там, увы, оказалось нечего. Вскоре Фуко уже работал в Варшаве, где в какой-то степени прикоснулся к политической жизни, оказавшись де-факто советником французского посольства по культуре. Но кончилось все плачевно. Умчавшись от шведских морозов, он чуть не пропал в пылу варшавских страстей. Найдя себе милого польского друга, француз совсем уж было решил оттянуться по полной программе, но вскоре выяснилось, что бойфренд работал на спецслужбы, стремившиеся внедриться в ряды дипломатов. Посол велел неудачливому советнику уматывать в Париж за 24 часа.