Трезвый политолог

Воспоминание о 1994 годе. Кажется, я накликал вот эту перекличку с 1994 годом. Посмотрим, насколько моя гипотеза о том, что время имеет тенденцию возврашаться, причем в нарушение всех известных циклов и закономерностей, подтвердится дальнейшими событиями. О чем я? Вспомним март 1994 года. Стабильнейшее время. Только только отшумели залпы танков и Белого дома. Жириновский прорваля в Думу. По амнистии отпустили всех узников Матросской тишины и Лефортово. Никсон вместе с Дмитрием Саймсом уже съездил в Москву, встретился с Руцким как вождем оппозиции и был отлучен от Кремля. Наступила первая спокойная постсоветская весна, без войны ветвей власти, без демонстраций, митингов, протестов. И вот в это время ощущается что-то не то. Эта стабильность кажется какой-то мнимой, ложной, неустойчивой. По Москве ползут слухи о некоем заговоре внутри власти, о верхушечном перевороте, Непонятно, кто будет готовить это переворот и в чем его цель, но ощущение такое, что что-то готовится, что-то происходит, кто-то с кем-то борется. Наконец, в какой-то газете появляется записка, так наз. Версия № 1: заговор готовят вторые фигуры в армии, ФСБ, правительстве. Помню там называются имена заместителя министра обороны Андрея Кокошина, главы ФСК Сергея Степашина и заместителя Черномырдина Олега Сосковца. Подробностей не помню, но их легко восстановить. Та история еще на слуху. Целый день все газеты пытаются понять, что происходит. Через день, это все происходило где-то 17-18 марта, выясняется, что автором записки был еще в тот момент мало кому известный журналист Глеб Павловский. С этого момента это имя становится известным всем. Хотя никто не понимает, в чем смысл этой затеи. Сам Павловский говорит, что записка была украдена, кажется, с его компьютера. Самое главное, что пояаления чего-то такого все ждали, потому что какая-то неопределенность носилась в воздухе. На самом деле люди по-видимому устали от тишины и не привыкли к столкновению бульдогов под ковром, точнее, не привыкли к наличию ковра, скрывающему возню бульдогов. Записка Павловского как-то это все проявила и обнажила. Потом вроде бы выяснилось, что сам он ее не писал, а писали его сотрудники, а потом говорили, что вроде бы писал. Не знаю, когда я с ним работал, я его на эту тему не спрашивал. Но каждый март содержит в себе что-то тревожное, и если ничего не происходит, тревога только усиливается.