Россия первая вышла на гиперзвук. И что мы сделали? Мы на всех углах говорили: "у нас есть оружие, которого нет ни у одной страны". Но от этого опасности для нашей страны меньше не стало. И вот мы говорили про "красные линии". Ну куда уж краснее? Я не знаю, какое у вас было ощущение, когда украинский дрон сел на купол здания, в котором находится верховный главнокомандующий - президент РФ. Я не говорю уже, когда эти дроны садились на наши самолёты дальнего радиолокационного обнаружения, когда они наносили удары по нашим объектам, я всё ждал: ну когда мы начнём воевать по-настоящему? Экс-начальник Генерального штаба ВС РФ Юрий Балуевский задаётся риторическим вопросом «когда начнём воевать по-настоящему?». Правда прозвучал он крайне запоздало - на пятый-то год войны, когда от ура-патриотического угара не осталось и следа. Ответ на вопрос Балуевского на самом деле простой: переход к полноценной войне с тотальной мобилизацией и переводом экономики на военные рельсы невозможен по причине того, что Путин видит в оном риск повторения сценария 1917 года. Миллионы вооружённых людей, вырванных из «нормальности», брошенных в мясорубку и потому обозлённых, представляют для режима большую угрозу, чем внешний противник. Большинство населения, включая «зет-сообщество», не горит желанием принять участие в бойне на чужбине. Но и остановить войну Путин не может - для этого нужно или привести Украину к капитуляции, а на это нет сил, или соглашаться на её условия для полноценного замирения, в противном случае война будет продолжена. Такой вот цугцванг, где Кремлю из всех вариантов приходится выбирать наименее худший для себя - ведение вялотекущей «операции» в надежде на истощение противника. При этом, сам конфликт используется режимом себе на пользу, позволяя бесконечно продлевать режим чрезвычайщины, где репрессивный аппарат давно уже заменил собой общественный диалог. Стратегического выхода из сложившегося тупика по-прежнему не просматривается. Досье. Секретный контур - перейти в канал.