В мае 1957 года, перед самым фестивалем молодёжи и студентов, в Москве проходила «Третья выставка произведений молодых художников СССР», которая очень понравилась французскому писателю Луи Арагону, а чиновникам от искусства понравилась не очень. Или фрагментарно: некоторые работы (а участвовали 500 свежих творцов со всей страны) были признаны формалистскими и низкопоклонническими. Обычное дело для хрущёвских времён; чистая лотерея были эти выставки для молодых художников, но лотерея не смертельная. Тридцатилетнему Дмитрию Жилинскому повезло — его полотно «В вагоне метро» было одобрено и удостоено серебряной медали. Вот эту картину и хотелось бы рассмотреть подробнее. Сразу нужно сказать, что она большая, метр на два с половиной, то есть создана для того, чтобы обратить на себя внимание; у неё фризовая горизонтальная композиция, довольно дерзкая для того времени, написана она в суровом стиле. Стиль тогда только начинал своё победное шествие, а позже дойдёт до суровейших вершин у Попкова и Коржева, или, скажем, Лианозовская школа — разве не смелый извод той же угрюмой школы, а первоначально идеологическое обеспечение было же каким? Реформатским: чистота прямого взгляда на человека труда — без лакировки и золочения. Советский трудяга не нуждается в украшательстве, он достоин фотографической правдивости образа. Идея, прямо скажем, казуистическая (потому что соцреализм — жанр изначально фантастический, и честность ему не к лицу), но в моменте, как концепт, неопровержимая. В конце пятидесятых формировались молодые живописные течения: соцромантизм, суровый стиль и несколько авторских. Один из самых успешных авторских будет как раз у Дмитрия Жилинского, через десяток лет он увлечётся живописью раннего итальянского Возрождения и малыми голландцами, примет приёмы иконописи, начнёт писать темперой на левкасе (меловая грунтовка по дереву), картины его обретут гладкий богатый цвет; великолепный иконописный красный и синий, появятся оточенные символические (если не геральдические) позы и вытянутые силуэты, метафористика загустеет, греки мелькнут загорелой бронзой, расцветут асфодели, созреют яблоки, белый бумажный ангел засияет. Ангел — как подпись, будет спрятан чуть не в каждой поздней картине. Заслуженным и многими любимым художником станет Жилинский, внучатый племянник Валентина Серова (история семьи Дмитрия Дмитриевича вот реально душераздирающая, всего не уместишь, но утопленный рояль стоит поперёк жизни) — отец и мать художника росли под Сочи в коммуне педагога М. Быковой, бестужевки: и в огороде, и по‑французки успевали сироты; образование прекрасное, спрятались в глухой провинции у моря, а подишь ты: в 1929-ом коммуну раскулачили, библиотеку сожгли, рояль утопили. В море. Кто бы такое снял. Деда художника тогда расстреляли, отца в 1938. Но мы о картине. На всю стену полотно. Лица и люди без прикрас. Авторская рама. Некоторые исследователи нашли визуальнаю отсылку к тайной вечере. Семь персонажей сидят, два стоят, ещё несколько лиц отражаются в стекле, обеспечивая перспективу. В отличие от вагонной зарисовки А. Дейнеки — мы писали о ней, удачной и опознаваемой социологии здесь нет, хотя заявка на общественный срез определена самим сюжетом. Усталый молодой мужчина, уже не студент — инженер, молодая женщина из простых, в платке, завязанном по‑крестьянски, с набитой авоськой (батон, компот, свёртки), пожилой невеликий конторский служащий с «Известиями» и заглядывающий в газету дембель. Группа молодёжи, две девушки, их собеседник, юнец в авиаторском шлеме, стоит подросток с коньками. На шлемоносца смотрит девушка с жёлтом берете с изумительной женской спокойной улыбкой. На всю картину две улыбки, и обе… внутренние, из тех, что «про освещение лица». У девушки в берете — совершенная монализа; у девушки, стоящей в крайнем левом углу, в синей лыжной шапочке — одни уголки губ, «улыбка воспоминания». Продолжение 🤩