Лариса Александровна Долина, человек, чье настоящее лицо в последнее время видел только ИИ, решила, что на нее наслали порчу. «Просто вот такое ощущение», — сказала она. Ну ага. Ладно квартира, проехали, но проехали-то на машине с мигалкой; о чем сама Долина зачем-то и рассказала публично: а что такого, каждая минута артиста должна быть отдана не пробкам, а бутылкам (зачеркнуто) людям. Простите, неловко скаламбурила; в этом отношении Долина безупречна. Потом засветилась в скандале с магазином клюквенных айфонов, который они вместе с Прохором Шаляпиным и Анастасией Волочковой (дрим тим, конечно), рекламировали, а продавец возьми, да и слейся с клиентскими деньгами. И вот снова перестали раскупаться билеты на концерты, даже в самых невзыскательных городах, которые никогда и Прохора-то Шаляпина живого не видели, не то что Ларису Александровну. Так и родилось ощущение: порча. Не верим. Народ у нас любит любить, а не любить любит еще больше, тем более популярную персону, уличенную в гордыне. Но вот что меня интересует — а она вообще есть, порча? Вот какая у меня имеется на этот счет история, об которую я уже не раз пыталась понять, имеем мы дело с реальностью, или спасительным самообманом, или страхом и самосбывающимся пророчеством? В 2009 году, на послекризисной волне, в небольшом городе К. мать и дочь открыли подушечную химчистку. Предприятие по сушке, чистке и перенабивке перьевых подушек и перин. Тогда были модны идеи о самоспасении, малом бизнесе, раздавались гранты. Началась работа. И в каждой, что ли, пятой перине или подушке наши героини стали находить странные предметы — иголки, тряпочки. Волосы. Одна тряпичная куколка была обвернута в газету от 32-го года. Сначала хозяйки химчистки смеялись и даже говорили, что устроят музей городской порчи, а вы, московские, приезжайте поснимать. Город между тем тяжело затих. Сначала оборот у химчистки стремительно увеличился, и перины им возили на багажниках, на велосипедах, на санках и в садовых тачках, потом, наоборот, случился откат, и стояли машины почти без дела. А потом мать заболела. И дочь закрыла предприятие, снесла молотком вывеску, продала стиралки и сушки — долго искала покупателя, отдала задешево финнам. И больше ни с кем ни сказала ни одного слова об иголках и куколках. А жадным до забавного бытописателям велела передать, что существует понятие «А вдруг!». И она не знает, а вдруг мама, как им поведал городской женский ареопаг, действительно заболела от того, что вынимала «незащищенными» руками заговоренные предметы, то есть «брала порчу на себя». Дочь — еще недавно веселая, легкая женщина, отгоняла меня от калитки, крестясь и отплевываясь. Заглянула туда, куда не следует — таков был городской приговор. Тогда же я узнала, что во многих поселениях, особенно тех, что ближе к югу, есть охотницы за странным — такие особые женщины, которые «защищенные», бывалые, и их приглашают в дома «поискать». Ищут тряпочки и иголки по всей жилплощади — в постели, под порогом и даже в красном углу за иконами. А если подложить в шкатулочку с семейным золотом черную копейку, то деньги из семьи начнут утекать — значит, и там ищут. Ох, какой можно было снять сериал из жизни команды по борьбе с п. и с. Назвать «Центросглаз». Так что же, с. и п. есть? Я думаю, нет. Однажды мы писали большой текст про чиновников, и родился сам собой вопрос: не является ли чиновный мир — и вообще мир демонстративного потребления и властеотправления — доказательством, что никакого бытового сглаза не может и быть? Иначе благоденствовали ли бы товарищи, на которых направлено острие публичного недовольства? Раньше передавалсь тайком сказки про найм энергетических бодигардов, но ведь ерунда, какие, где, покажите хоть одного. А однажды мне сказали, что сглазить может только равный. Так что так я до сих пор и не знаю, стоит ли хоть чего-нибудь иголка в притолоке. Е.П. Илл.: «Знахарка, собирающая пряжу», Г.Г. Мясоедов, 1864