Осмотрели «владимирскую школу пейзажной живописи» с её наглыми матиссовскими цветами и плоской композицией. Ну да, восторг. Преинтересное было явление в 60х-70х, наделавшее шуму в художественных кругах, по духу — оттепельное, мажорное. По самому банальному рассуждению, это было противостояние «советской серости» Но оба отца-основателя — Юкин и Бритов, фронтовики, живописи учившиеся, но академического образования не имевшие, — начинались как мстерские художники (один учился, другой преподавал в Мстерской художественной школе промысловой кооперации), и их праздничность и «самодовлеющая лубочная декоративность» — скорее фольклорного, народно-творческого извода, но с дуновениями Левитана и Грабаря. Уже в семидесятых владимирских «примитивистов» стали понемножку мочить за «трафаретность» и «сужение творческого горизонта». Потом пришло второе поколение, неопримитивисты, больше смотревшие в сторону русского декадентского искусства и русского же авангарда, а то и вовсе на франц. постимпрессионистов, как, например, Нина Луговская (автор знаменитых мемуаров «Хочу жить! Дневник советской школьницы»). Они в «жизнерадостную систему» владимирского пейзажа (как писал художник Дынников) не особо вписывались, начались интересные разногласия, и начальные инакомыслящие стали, говорят, реакционировать (Господи! вот про что надо писать крутые производственные романы). Теперь все они и сами — местночтимые иконы, занимают целую галерею в центре, и уже ради неё одной стоило приехать в этот город, славный и другими великими красотами. Е.Д.