Десницкий

Ровно три года назад меня отменили. Что значит отменили? Уволили из университета по телевизору (да, я узнал о расторжении недавно заключенного контракта из выпуска теленовостей, из самого университета со мной никто даже не попытался связаться) и в целом ряде изданий не на русском языке рассказали, что я сталинист и путинист, чтобы надежно исключить возможность продолжить карьеру в свободном мире. Ни один адвокат не взялся за подачу иска против ЛРТ, объяснив, что так он(а) лишь повредит себе. Ни один другой университет не принял моей заявки на работу, хотя два дали полугодовые стипендии, спасибо им большое. Подробности, если кто не в курсе, по ссылке. ИПСО оказалась исключительно успешной. Образцовой, я бы сказал. Прошло три года и можно подвести первые итоги. С точки зрения карьеры – я никто и нигде, и уже нет шансов в моем возрасте и с таким длинным перерывом устроиться куда-то на работу. Создать новую работу тоже пока не получилось, хотя я не оставляю усилий. Место, которое я называю «домом», меняется регулярно, сейчас это небольшая квартира на берегу Рижского залива, на зиму мы ищем другую. И тем не менее, я жив. С тех пор вышло у меня две книги и некоторое количество статей. Денег вечно в обрез, но они есть, и разовые работы появляются то тут, то там, а главное – проект «Ваганты» существует. Есть ли жизнь после смерти, вопрос дискуссионный, но после отмены она есть точно. Я понял с тех пор несколько важных для себя вещей – не знаю, будут ли они важными для вас, но поделюсь. 1. Принимая решение об эмиграции, я жил иллюзиями. Я действовал по правилам того мира, который уже рухнул, по крайней мере, для меня и для таких, как я. Я действовал по схеме «найди работу и переезжай туда», а надо было действовать по схеме «найди убежище». Шансов остаться в Вильнюсе надолго на самом деле было ноль, если бы не та история, наверняка сочинили бы другую, и третью, и четвертую. Потому что в новом мире места для старого меня не осталось. Но, чтобы это понять, надо было это попробовать. Вообще, эмиграция она ровно про это: ты принимаешь решения, исходя из совершенно неадекватных представлений, но другим просто неоткуда взяться. Ты играешь с жизнью в карты по правилам, которые жизнь меняет после каждого хода. 2. Очень трудно жить, кого-то всерьез не прощая. В самом начале этой истории я обещал Богу и себе, что не буду никому мстить, и до сих пор этого обещания не нарушил. Но я никого ни за что не простил, и не уверен, что когда-нибудь прощу, и это мне сильно мешает. Им это не мешает совершенно, они, эти прекрасные люди, уверены, что это я должен вымаливать у них прощение, стоя на коленях, не смея утирать плевки и заранее зная, что никакого прощения не будет. Им, наверное, легко жить с этим чувством превосходства. А мне с моим непрощением сложно. Это уже не горячая боль, это шрам, который ноет к перемене погоды и порой напоминает о себе вспышкой боли при неловком движении. Простить – это когда болеть совсем перестанет. А пока что не простил, нет. 3. Я узнал, что, если есть клиническая депрессия, то есть врачи и лекарства. Я и раньше знал это теоретически, но теперь на опыте понял, что этим совершенно не стоит пренебрегать. 4. Я всегда был слишком зависим от мнения окружающих, отчасти и зависим и теперь. Я получил совершенно бесценный опыт, как быть изгоем и пройти через отчаяние – и при этом сохраниться. Никому не пожелаю такого опыта, но в нем много ценного. В прошлый раз, когда такое чувство возникло – это было в Советской армии – я однажды, заступая в караул, сделал чуть уловимое движение большим пальцем правой руки. Это выглядело так, словно я готов скинуть с плеча заряженный автомат. «Всё, прекратили, а не то еще…», – немедленно скомандовал сержант, и действительно, прекратили. В этот раз у меня не было заряженного автомата на плече, но я справился.