Замечаю, что желание часто возможно благодаря одновременному нежеланию. Должно быть, эта мысль лежит на поверхности, ведь допущение, что мы назовем наше желание, закономерно закрывает часть путей. Их дальнейшая роль – быть тем, от чего мы уходим, в различиях находя полноту желаемого. Несмотря на тривиальность, я продолжаю осматривать эту безделицу: я желаю избежать нежеланного и так приближаюсь к догадке о том, чего же хочу. Словно в мой внутренний монолог вклинивается голос Ницше, повествующий о болезни аскетизма – его контрвитальном и все же слишком человеческом желании ничто. Нежелание я узнаю, закрыв глаза и слушая музыку. Раньше, чем я дам имя симпатиям, мне становится понятным все, от чего я желаю отмахнуться. Значит, это то, чего я не желаю. Опережая интуиции в последовательности мыслей, я отстаю, чтобы их направление стало другим, уже передо мной. Эта диспропорция внутренних уступок, отговаривающих меня понимать слишком хорошо, и контрапунктов, размеряющих внутреннее течение времени, сопровождала меня совсем недавно. Мне посчастливилось - как я не знаю и все же понимаю, догадываясь, убеждая себя с чувством, что это ничего не стоит, а потому бесценно, - быть среди первых слушателей альбома. И точно я не желаю судить о нем с позиции отстраненного критика. Напротив, мне хочется быть предвзятым, вероломным, хочется вслушиваться в собственные переживания и оглядываться на впечатления, оставленные звучанием. Меня развлекает длительность, испытанная в процессе, ее протяженность, для которой отдельные композиции собрали единое ложе: на нем вечным сном уснет моя импрессия, пока я не потревожу ее желанием вернуться к услышанному. У впечатления есть свой силуэт – женственный, взволнованный, хрупкий, проникнутый легкой меланхолией, что растерзала нити времени до бахромы. Даже мужской образ, взявший бразды правления в нескольких песнях, не нарушил этой доминанты, показавшись колыбельной, что звучит наравне с ветром на перекрестке между вымыслом и явью. Слушая, я наблюдал разные грани этой фантазии. От песни к песне она была едина, сохраняя нечто узнаваемое, словно замерла на месте, чтобы быть видимой во время своего мимолетного существования. Легкая трагедия длительности, обреченной прерваться, воспевшей и пропевшей, должно быть и тронула меня. Ее же я невольно желал дособрать, как не желал завершить начатое. Хорошо знаю, что порой мне вовсе не хочется разбирать слова: бывает приятно слушать знакомый язык так, словно я его не знаю, вслушиваться в звучание голоса, позволяя мелодии увлекать воображение. В какой-то степени я стремлюсь забыть язык, пережив возвращение атавизма управляемого незнания. Эта неопределенность ничуть не раздражает. Она приносит удовольствие от возможности угадывать, от легкого усилия, которое, как я замечаю, совершается непроизвольно на каждом шаге слияния абриса произнесенного со звуком. На этот раз я избежал участи принудительного союза мысли со стихом и довольствовался крупицами различенного, над которыми возвышалась неразличимость созвучий. Хватало интонаций, кратких сдвигов мелодии, что вновь возвращали к, должно быть, случайно воспетому ими образу, хотя в каждый момент времени он обещал обрести иные очертания. Множество возможных воплощений предстали за шаг, отмеренный включением и уже независящим от меня наступлением тишины, грани того, чему не суждена полнота. И мне понравилось, как им было вольно без тесноты лексического механизма, пытающегося рассказать все. Всполохи речи, которую я понимал, тогда впору назвать беспределом сказанного, так как им в согласии со своим естеством удавалось стирать выстроенные мной пределы или законы переживания. Действо происходило в освоенном ими мире для них, где они даны раздающимися и повторяемыми на хронометраже аудиозаписи. В этой длительности было что-то подвешенное и вместе с тем удивительно легкое, гармоничное меланхолии композиций. Порой образ представал печальным, но в самом его становлении неизменно присутствовало что-то обнадеживающее. Он продолжал проступать, возвращаться, побуждая приближаться к нему, и это движение может длиться сколько угодно, доставляя удовольствие уже самой возможностью продолжения. Хорошая интерпретация не пренебрегает суггестивность. Она ныряет в нее, размывая контуры красками переживаний, однако только вдоль границ воспринятого. Играя с ассоциациями, я подобрался к мысли, что притягательность этого образа и состоит в желании дополнить его и в нежелании провести последний штрих. Он закончится сам, на перелистнутой странице, недописанным стихом, недоигранной партитурой. На мой взгляд, в него можно влюбиться - узнать что-то глубоко личное, привязаться к мелодиям, через которые он возникает, захотеть вспомнить его. Занимательно, что музыка, обладающая фигурой, сама производит ее по человеческому подобию. Столь ощутимая в музыке, она существует именно потому, что ее никогда не удается увидеть целиком. Недоступность полноты напоминает о себе как о фундаментальном условии привязанности: абсолютное совпадение закрепощает, потому что требует удержания ценой риска разойтись, так и не догнав. На фоне этих размышлений своей игре предавалось название альбома. Прощение вспоминается мне как опыт невозможного, во многом перекликаясь с идеями Деррида. Значение прощения откладывается на потом, идеал безусловного жеста получает на практике бледную копию. Его невозможность, которой не предназначено явиться целиком, делает возможным горизонт человеческой истории. https://music.yandex.ru/album/44691803