kzlg

Как работают научные темки В мае прошлого года в PLOS ONE вышла статья Дархана Медеуова, Камиллы Родионовой, Жаксылыка Сабитова и Адиля Родионова о том, как у нас раздавали научные гранты. Авторы взяли конкурс 2017 года, это 4488 заявок. Вывод такой – публикации, индекс Хирша и оценки иностранных экспертов это, конечно, хорошо, но если ты сам сидишь в Национальном научном совете, шансы на грант вырастают примерно в двадцать раз. Да, в двадцать раз. Не на двадцать процентов. Теоретически все было прилично. Каждую заявку читали три анонимных эксперта, из них минимум двое иностранцев. Оценивали по четырём критериям, максимум 36 баллов. Потом заявка уходила в ННС, то есть к отечественным научным администраторам. Они голосовали тайно и не обязаны были объяснять, почему одному дали денег, а другому нет. Иностранцы отвечали за объективность, свои распоряжались деньгами. При этом члены ННС сами могли подаваться на гранты. Когда обсуждали твою заявку, ты выходил из зала. В зале при этом оставались коллеги, чьи заявки обсуждали, пока за дверью стояли уже они. Закончилось все, как обычно бывает, жалобами. Учёные жаловались, что проекты с высокими баллами остались ни с чем, а оценённые ниже получили финансирование. Дошло до коллективного обращения к Назарбаеву, а министерство защищало решения советов и даже пыталось судиться с одним из критиков. Кроме самого членства в совете помогало и просто работать в одной организации с членом ННС – шансы выше примерно на три четверти. У членов ННС они не были выше, чем у остальных, а в одном направлении оказались даже ниже. То есть иностранцы в этих заявках ничего выдающегося не разглядели. Разглядели уже свои, на втором этапе. Говорить, что качество заявки вообще ничего не значило, тоже неправда. Каждый дополнительный балл экспертизы повышал шансы примерно на четверть, так что экспертиза работала. Интереснее, что ещё помогало. Если ты выиграл грант в 2014, шансы выше в 1,7 раза. Степень доктора наук советского образца давала примерно в полтора раза больше шансов, чем кандидатская. А вот PhD никакого преимущества перед кандидатом не давала. Одним из наиболее вероятных объяснений является то, что доктора наук имели накопленные связи в научной среде. В науках о жизни грант получили 36% заявителей. В социально-гуманитарных 18%, в сельском хозяйстве 13,6%, это последнее место. Сельхозка, о продовольственной безопасности которой не говорит только ленивый, по доле победителей оказалась в самом хвосте. Авторы попробовали предсказать победителей по всему, что знали: баллам, регалиям, прошлым грантам, связям с советом. Модели насчитали около 14% победителей, а на деле финансирование получила примерно четверть заявок. Около 56% реальных победителей по совокупности этих признаков вообще не выглядели фаворитами: ни высокими баллами, ни достижениями, ни близостью к совету они не выделялись. Часть разницы авторы объясняют тем, чего в данных нет, например суммой бюджета проекта. Совету было проще профинансировать несколько дешевых проектов, чем один качественный, но подороже. После скандала систему поменяли: члены советов больше не принимают окончательное решение, а ставят баллы наравне с внешними экспертами. Работает ли это, так же никто не посчитал. Для этого нужен такой же разбор свежих конкурсов, а данных по ним в открытом доступе нет.