Хлеб и Волин

Дочитал наконец «Поповича» Шаргунова. Так вышло, что буквально следом за давнишней сенчинской повестью «Чего вы хотите?». И там, и там проза взросления. У Сенчина в морозную годину «болотных протестов», у Шаргунова, как будто в продолжение, — время «Русской весны». Любознательная Даша пыталась понять, зачем папа с мамой постоянно ходят на митинги и, прочитав однажды про нее, надолго стала ею, революцией, запуганной. А шаргуновский Лука про восстание на Донбассе узнать ничего так и не захотел. Хотя у Сенчина в повести Шаргунов то и дело пьет водку в доме Даши и спорит о будущем России, а она, четырнадцатилетняя девчушка, все это жадно впитывает, а потом — еще и гуглит. Луке же вот-вот стукнет восемнадцать, они с Дашей разные. Он живет в семье священника, и ему почти ничего нельзя: ни оливье на Новый год, ни вульгарных писателей книжек, ни даже девушку в дом привести, — не говоря уже о том, чтоб поцеловать, например. И, попав туда, на Донбасс, как бы вскользь, сбегая, он быстро и оттуда слинял — в мороз, к лошадям, к Христине, отцу Демьяну, и к первой своей, кем овладел он в пьяном бреду, безобразной женщине. Ясно и то, что в основании своем «Попович» имеет притчу о блудном сыне. Даром что и героя главного зовут именно Лука. Как сказал бы Владимир Мединский: «это библейская история». Но сочинена она так, что, читая страницу за страницей, и сам того не замечая, начинаешь в ней жить. Слишком она ламповая, теплая, — при всех известных «но», сопровождающих жизнь подростка в семье священника. И согревает, растворяясь в сознании, как душистая, пшеничная водка, опрокинутая стопкой в рот, когда пришел, отбив ботинки о коврик, с мороза в растопленную печью хату. Шаргунов, безусловно, мастерски владеет словом, а сам роман скроен в неторопливом, сдержанном темпе, который нигде не сбивается. Это проза, которой, как хорошим ужином, хочется наслаждаться долго, а расставаться с ней — мучительно грустно. Кажется, что вот-вот голод охватит снова. Но послевкусие задерживается, сюжет еще какое-то время не отпускает, а потом, неожиданно, наступает момент, когда ты понимаешь: эта история закончилась. Пусть так и будет. Лет десять назад, так вышло, я попал на открытие информационного центра госавтоинспекции. Нас там скопилось сколько-то, в крохотном совсем помещеньице, и туда зашел батюшка: шумно, забавно бася, неся за собой осень со двора. И оглядев нас, грешных и утомленных скучной презентацией, священник стал во все стороны размахивать кадилом. И, видимо, что-то не подрассчитав, в один из взмахов залепил мне этим кадилом прямо в лоб. В глазах заискрило, я схватился за голову, а он подскочил ко мне и спросил: мол, больно? Я ему говорю: неприятно. И в этот момент внезапная улыбка разлилась по его большому бородатому лицу, и он, помогая себе руками, вспорхнувшими к потолку, воскликнул: «Неприятно, братец, но божественно!». В «Поповиче» Лука переживает много неприятностей. Но, как и пристало сыну священника, бог присматривает за ним даже тогда, когда тот почти что теряет веру в него. А потом принимает его обратно: голодного, побитого, научившегося прощать и самого прощенного подростка, сделавшегося, как он о том и мечтал, мужчиной. Наверное, это тоже божественно. В каком-то смысле.