Вернулся в текст, вот вам немного меланхоличного Парижа! Очень, конечно, контрасные части от лица двух героев выходят. Следите за руками! Эртебиз вспомнил Париж: тяжелые пороховые тучи, мрачное небо – взрытая могильная земля, весь город – встревоженное кладбище с пробужденными мертвецами, блуждающими без цели. Лица – изрисованные черной тушью, фоны – грязно-серые, размытые дождем. Эртебизу – тому, в Париже, смотрящему в студень Сены под дождем, влажные волосы липли ко лбу, – казалось: даже лики святых опечалились, заплакали, нимбы их почернели, вспыхнули сумрачными гало. Такой же, черный терновый нимб, он чувствовал над своей головой – с волос капала не вода, кровь; или тоже – чернила? Кажется, Эртебиз сам когда-то задавал похожий вопрос старшему брату, весельчаку-обжоре, мастеру пошлых акварелей – сплошь летне-весенние пейзажи. И брат знал ответ наизусть, выдавал с военной четкостью: подлинное искусство вызывает восхищение, да и только, восхищение приносит славу, слава – деньги! У брата было все: и слава, пусть тихая, и деньги, пусть не отцовские – мертвые души, тени теней, наводнившие Париж, вышедшие из реки забвения, считали его акварели достойным украшением гостиных и столовых. Ответ брат был уверенным, внушал веру в правильность – но у Эртебиза горчило во рту. Его не устраивало. Он знал – это не так. Никому другому этот же вопрос он не осмеливался отдавать: отец слишком врос, старое высохшее дерево, в приземленные материи, матушка, купидон в шелках, летала в облаках, приятели сплошь читатели политические сводки в газетах и восхищались Bonaparte, а возлюбленная все мечтала о далеких горах, пока ела конфеты и пирожные одно за другим, и милый ее ротик, розовые губки, лепестки цветущей яблони, растягивались в звериную пасть, голодную до сладостей и сплетен, но не до смыслов, не до жизни – только до ее журнального подобия, a-la mode. Однажды тяжелые пороховые облака взорвались первыми выстрелами войны – ничей войны, его войны. Эртебиз сидел с приятелями в кабаке, обсуждал новости, пил за любовь, за здоровье Bonaparte – сам ведь восхищался, к ему обманывать себя. Захмелевший от воды жизни[1], сладкой фруктовой о де ви, почему-то всегда приближающей к мыслям о смерти, Эртебиз ударил кулаком по столу, выкрикнул – так выпьем же и за искусство! Друзья расхохотались, и как кривились их огромные, искаженные рты, будто разрезанные в вечной улыбке, будто готовые посоревноваться с раблеанскими подагровыми гигантами в остроумии и похоти, и загоготали: «Посмотри вокруг, Эртебиз, посмотри на тупые лица милых наших парижан, кому сдалось искусство, ныне ему нет место, оно – так, бантик на социальном статусе, скорее уж купят шлюху, чем чьи-то акварели, от нее все больше молока! Хороший поэт, художник, музыкант – ныне мертвый, его-то слава сверкает пятками, так выпьем же за смерть и за грусть – вот, кого надо чествовать!». #текстозавр