Деньги в искусство

#сместасобытий Николай Тихобразов о выставке «Натюрморт, портрет, пейзаж. После жанра» в ГЭС-2: Едва ли можно сегодня представить себе большую выставку современного искусства без дыр: это зияния от произведений, которые должны были там быть, но не срослось. Цензуры множат экспозиционные цезуры, логистические сбои создают турбулентные впадины в воздушном пространстве выставки. Да и если обойтись без возгонки патетики: попросту не успели произвести кунштюк, художник слился, коллекционер дал заднюю — бывает. Итоговые экспозиции испещрены пропусками, провалами, дырами; тем, что должно было бы быть. Выставка «После жанра: Натюрморт. Портрет. Пейзаж» в ГЭС-2 тоже не обошлась без дыр, однако в этом случае кураторы не побоялись в дыры нырнуть. В конце концов, связный и цельный нарратив, посвящённый де-факто не давно разложившейся жанровой системе в живописи, а самым проклятым проблемам отечественной и мировой действительности, получился таковым благодаря вниманию к прорехам. Кураторский прорыв у ГЭСа произошёл благодаря нарративным прорывам внутри высказывания. Вылилось это в том числе в этико-инсталляционные коллизии: скажем, корректно ли вынужденно, скрепя сердце, убирать фрагменты единой инсталляции уже мёртвого автора? Так или иначе, это данность. А потому в инсталляции «Декор. Завоевание» Марселя Бротарса часть «XX век» сильно редуцирована. Что же это за инсталляция? Бротарс, бельгиец по происхождению, буквально вырос на фламандской живописи, знаковым жанром которой был, помимо всем известного изобильного натюрморта, ещё и интерьер, а конкретно «кабинет любителя искусства». Такие кабинеты, порой более-менее достоверно представляющие коллекцию того или иного благодетеля, а порой и абсолютно фантастические, могли напоминать гибриды из художественной галереи и кунсткамеры. Симбиотическим организмом становились картины и чучела, мраморные постаменты, золотые кубки и гравюры, трофеи и скелеты… — при музеефикации такие элементы культуры стали своеобразными «атмосферными кабинетами», тотальными инсталляциями, представляющими «дух эпохи». И вот критически осмысленную форму «атмосферного кабинета» Марсель Бротарс и считал единственной адекватной альтернативой музейному «белому кубу», стерильному и якобы нейтральному. Отобранные художником артефакты, ассоциирующиеся с XIX и XX веками, должны олицетворять неразрывные связи милитарного и повседневного в европейской культуре. Пушки XIX века близ чучел и бочек для алкоголя, ружья и ядра рядом с канделябрами. Посреди комнаты штыком вставшее чучело змеи, чья чешуя отливает тёмной оружейной бронзой. Пыльно-розовый пол, направленные прожекторы и вставки с искусственной «стадионной» травой намекают на дизайнерско-зрелищную подноготную произведения, ставящую его вровень с концертом на сцене, спортивным состязанием и студией для съёмок глянца. Комната XX века аналогична: пляжный столик с шезлонгообразными стульями, не до конца собранный пазл со сценой сражения Ватерлоо, сложенный зонтик и обойма автоматов, в экспозиции обернувшихся как раз иллюзорной нейтральностью пустых стен «белого куба». Негативный жест, категория отсутствия, становится тут вынужденным, но новым витком высказывания Бротарса о «духах эпохи». Категория отсутствия в институции может быть выражена также не через умолчание, а через невозможность взаимодействия. Одним из финальных произведений выставки стал «Палец» Андрея Монастырского. Чёрная коробка с дырой, из которой на человека должен указывать перст его собственной руки, вошедшей в работу через отсутствующее дно объекта. Обезоруживающая констатация «я». Эдакая дискурсивная пенетрация, одновременно по-детски непринуждённая и по-философски многозначная. Вот только рядом с работой есть этикетка: «исторический экспонат, не трогать». Соответственно, акту проникновения произойти не суждено, что приводит к фрустрации — дыра перестаёт быть приглашением к иммерсивности. Она становится безмолвным дулом. Смотрящим на зрителя весьма угрожающе. «Я» таится внутри дула, направленного на тебя оружия. Дыры от отсутствующих дул в инсталляции Бротарса возникают вдруг в работе Монастырского. А отсутствующий указующий перст мигрирует в самое начало экспозиции, где раздел «Натюрморт» открывают две изобильные сцены фламандского барокко. В работах плеяды фламандцев, среди которых особенно выделяется Снейдерс, продовольственное изобилие было политически ангажировано. Анонимизированные персонажи, кухарки и мясники, указующими жестами акцентируют внимание на избытке продуктов на столах изолированной от части торговых путей Фландрии, вдруг познавшей радости и ужасы возгонки внутреннего рынка в ущерб экспорту. Надо сказать, кураторская команда ГЭС-2 решила сполна реабилитироваться после «Нетёмных веков»: работа над ошибками была проделана, и на выставке превалирует именно современное искусство, с которым, в отличие от искусства домодернистского, команда Дома культуры работать умеет. Ушли и от соблазна эксплуатировать примитивную компаративистику «старое внешне похоже на новое», почти все немногочисленные параллели ненатужные. Даже совсем уж постмодернистская и спекулятивная рифма люминесценций «Лунной ночи на Днепре» Куинджи и мебели Memphis не режет глаз — картина-то не оригинал, а полупрозрачная печать на декоративной шторе, лишь намёками передающая мерцающее сияние. Зияний пейзаж тоже не лишён: раздел, посвящённый инвазивным вмешательствам человека в ландшафт, открывается огромной картиной производственного кратера авторства группы Deus ExCavator. Описать её можно так: если бы «Древний ужас» Леона Бакста взялись писать художники советского сурового стиля. В разделе, как, в общем, и во всей выставке, пропорционально много видеоарта, часть его связана с методологией создания видеоигр в пространстве современного искусства. Не радовать это не может: медиум редкий и сложный. Поиграть можно и в медитативный «симулятор русской души», а за самоназначенный квестом блогера, который решает путешествовать в места с заставок Майкрософт, наблюдать и правда интересно. Удачной новеллой стало пространство, которое создаёт напряжение между фотообоями мозаики «Изобилие» из Петербургского метро авторства советского художника Мыльникова и видеоработой Михаила Максимова «Закрома», в которой крипипасты о сокрытом в недрах московской подземки иронически обыгрываются через пролетающие в окнах вагонов метро сооружения (напоминающие порой, между прочим, сталинские высотки) из коробок с продовольственными пайками и прочими пищевыми запасами. На выставке и правда много прихотливых визуальных виньеток, искать рифмы вроде чучела змеи Бротарса и вставшей на дыбы гнутой рельсы Логутова можно долго и с нескрываемым удовольствием. Благодаря сквозным пластическим рифмам порой концептуально перенасыщенная и перекрученная экспозиция держится как единое целое. Можно найти и недостатки, но, если уж честно, не хочется. Хочется поздравлять и осторожно надеяться на продолжение вектора подобных выставочных высказываний: не панически латать болезненные дыры, а нырять в них в поисках авантюр!