Деньги в искусство

#смотритесами Николай Тихобразов о выставке Андрея Монастырского «Рассказ» в галерее «Корней». Часть 2: Но не ради литературных виньеток мы тут, а ради концептуализации. Дело в том, что Монастырский приводит текст в качестве ключевого звена цепи совпадений: запомнившийся ему в юности рассказ срифмовался фабулой с формулой Кабакова, именно этот номер «Искателя» оказался в библиотеке Германа Титова, продавец ещё одного экземпляра живёт в доме, где была мастерская Булатова и Васильева — весь круг золотых дней Монастырского был соединён этим рассказом о метаболических странствиях, цикле гетеротрофных метаморфоз, вселений в чужие тела и перерождений. Монастырский выбрал в качестве медиума байку, рассказ из жизни. Прецедентом искусства в выставке «Рассказ» является не текст и уж точно не журнал, а эти синхроничности, совпадения, увиденные человеком, поглощённым ностальгией. Крипы приходят в библиотеку как в библейский ковчег, как в зону резервации: выпавшие из стремительного потока актуальности, они остаются в этих местах, цепляются за чудаческие артефакты. Советская научная фантастика — это нынче ретрофутуризм, будущее, увиденное из прошлого. Такая литература может быть чудным материалом для антропологии фантазмов прошлого и настоящего — сегодня мы часто сами ощущаем себя такими крипами, отлетевшими элементами в читальных залах. В этом свете необходимо вспомнить прошедшую несколько лет назад в ГЭС-2 выставку Алека Петука «Звёздная месть», в которой художник, урождённый Петухов, взялся коинсидентальным методом изучать книги безумного (пост)советского фантаста Юрия Петухова. Петухов, конечно, не в пример трешовее «Эстафеты», но сам метод подхода к научной фантастике Монастырский с Петуком делят: коинсидентология — философия совпадений. Практика Петука во многом инспирирована Монастырским и «Коллективными действиями», теперь же две эти выставки, «Звёздная месть» и «Рассказ», идут в пандан. Петук более «холоден», его совпадения номиналистские, именные, они подталкивают к социально-политическому препарированию объекта совпадений. Монастырский сентиментален, его совпадения завязаны на личных чувствах и на ощущении невозвратимости: и Кабаков, и Булатов, и Васильев уже умерли, от них остались слова и адреса. Соединение их всех в неординарном, даже бредовом коинсидентальном контексте на мгновение будто бы заставляет встрепенуться мёртвых. При этом концептуалистская составляющая Монастырского никуда не делась, он буквально диктует нам метафорический и критический модус чтения «Эстафеты»: вместо некоего Коваля мы представляем Кабакова, цепи пожираний и вселений своего «я» в чужие тела можно счесть за стратегию персонажности и их институциализацию в практике Кабакова. Для Кабакова, как и для Булатова с Васильевым, важной частью жизни была книжная иллюстрация, есть она и на выставке: графическую заставку к рассказу нарисовал некто Гусев. Представляет она собой практически буквально перерисованный фрагмент офорта Гойи «Сон разума рождает чудовищ» — кадр с налётом ночных тварей. Перерисованы они, конечно, на манер усреднённой советской иллюстрации, более того, ничего научно-фантастического в картинке не сыскать: совы, енот какой-то, когтистые лапы — Бианки или Пришвин. Сон разума рождает птичек да лисичек — иронический поклон практике халтурного иллюстрирования. Романтическая ветвь концептуализма, характерная для Москвы, всегда была изрядно сентиментальной. Не теряя исконного автореферентного и критического характера направления, концептуализм давал чувственный сдвиг в эстетике бюрократии. В поздней практике Монастырского бюрократии практически не осталось, а вот полюбовная критика, сдвиг на ностальгии, сентиментальные путешествия — всё есть. Байка — это подходящий медиум для осени патриарха.