Деньги в искусство

#смотритесами Николай Тихобразов о выставке Андрея Монастырского «Рассказ» в галерее «Корней». Часть 1: Бродя в поисках свободного места по читальным залам Библиотеки имени Ленина, с которой меня накрепко повязала специфическая академическая специализация, я всегда периферийным зрением выхватывал тех, кого за неимением лучшего стал про себя именовать «крипы»: это люди, близкие к старшему возрасту, находящиеся на грани маргинализации, но всё же за неё не заступающие. Они ходят с целлофановыми пакетами, в прилежно заплетённые седоватые косы женщин закрадываются колтуны, толстые стёкла очков мужчин тусклы, их одежда приглушённо-мутных цветов. Они тихи, согбенны и приличны, хоть и навевают тошноватую тревогу. Неучтённые элементы, сложноартикулированные группы, выпавшие из нормативной реальности. Самые преданные посетители самой немодной библиотеки. Что они читают? Из антропологического интереса я стал нет-нет да подмечать: наиболее частый их выбор — советская научная фантастика. Близ Библиотеки имени Ленина, на Большой Никитской, находится «галерея корней», где 1 октября открылась выставка Андрея Монастырского «Рассказ». Посвящена она научно-фантастическому литературному экзерсису «Эстафета» из советского журнала «Искатель», запавшему в душу Андрею Монастырскому летом 1986 (или 88) года. Фабула рассказа интригует: некий герой, судя по всему, человек из далёкого будущего с фамилией Коваль, путешествует сквозь лес. В его теле есть специальный чип, «матрица», содержащая его сознание; он даёт всевозможным существам себя съесть и таким образом проходит свой путь: сознание путешествует благодаря поеданиям — весьма прихотливо. Увеличенные постраничные сканы этого рассказа за авторством некого Михаила Шаламова (sic!) развешаны по стенам галереи. В коридоре — преамбула художника с рассказом о том, как ностальгические чувства побудили его раздобыть тот самый номер «Искателя» и как он нашёл продавца, живущего в доме, что во времена монастырской юности вмещал в себя мастерские Булатова и Васильева. Венчается рассказ бьющей наотмашь виньеткой, в которой приведена цитата Кабакова, ёмко описывающая суть его искусства: «Я заброшен на землю, но что, зачем, мне неизвестно, нашего командира убили, план, цель, знал только он, а я помню одно: ползти в сторону леса…» — это конгениально началу рассказа «Искатель». Итак, что мы имеем: рассказ дан нам не как объект — самого журнала, хоть и сообщается, что он был Монастырским раздобыт, на выставке нет, — значит, предметом искусства становится сам текст вкупе с контекстом его нахождения. Мы читаем его, имея раму истории искания «Искателя», и как бы через призму Монастырского. При всей интриге фабулы рассказ, надо заметить, пестрит всеми каталожными достоинствами и недостатками типовой советской научной фантастики: действие часто скомкано, порой даже просто понять, что именно происходит, сложно, текст изобилует весьма нелепыми, хоть и обаятельными именами собственными типа «робот Гастон» или «Зорро». Притом описаний и в целом литературных смакований мало, сам язык — отличный памятник тогдашней писательской школы: рядом с гиперболизированными техницистскими описаниями — слова и даже целые сентенции из пасторального лексикона Пришвина; рядом с неким «квазиметеоритным веществом» и неким Зорро — «зазевавшаяся птица»; рядом с брутальными (насколько это возможно) похождениями и обломками космолётов — «засохшие без хозяйского ухода яблоки». В какой-то момент понимаешь, что самый смак — это выхватывать отдельные рандомные фразы (благо крупный текст позволяет) из этого словесного потока. Старатели будут вознаграждены блеском текстуального золота: «дверь была гильотинной конструкции», «чувствовал под хитином опухоль матрицы», «из жерла мортиры закапала едкая слюна», «неуклюже шагнул членистыми ногами-ходулями» — именно так всегда и представлялась любимая литература столь запавших мне в душу библиотечных крипов. Галерея корней превратилась в читальный зал: впервые на вернисаже было так тихо — посетители, морща лбы, пытались врубиться в текст.