Олег Демидов: единственный из

Ростовский цикл Посвящается ЛМЗП 1 Какой же ты папа, Ростов? Если ты чисто батя. Сухой, как подсолнечный лист. Резкий, как Вовкино «нате». Бандитский, как Петербург (давайте о нём не будем). Здесь осенью всё ещё лето. Здесь ходят красивые люди. А там, где чёрное небо, вот там уже — Мариуполь. А если там Мариуполь, там точно кто-нибудь умер. А ты всё живёшь, Ростов-ёж, упал на башку каштаном — и после мне снились всю ночь помидоооровые кошмары, что на Пушкинской — хулиганы, на Будённовском — атаманы. Звала во сне: «Папа-папа». Да так тебе, дура, и надо. 2 Окситоциновая Аксинья? Низко ферритиновая Наташа? Выбери уже, Гриша, нашим ты или вашим? Выбери уже, сы́нка, ярче луна или солнце? Откричали своё петухи, а вставать всё равно не хотца. Откричали своё стихи, молчат в беспилотное небо. Пантелей Прокофич упал: это чёртово бабье лето обдало его запахом юбки, грудью прижало к стенке, и вокруг головы зажужжали, как пчёлы, ростовские девки. 3 Южными ночами солдаты с обездоленными ногами посещают подпольный стриптиз в образцовом отеле. На самом деле, я могла бы там танцевать, если бы в пятом классе не ушла с головой в учёбу, бросив художественную гимнастику. На самом деле, это высокое искусство — удерживать на шесте вес собственного тела. На самом деле, чего я всегда хотела, — это делиться светом, и, возможно, в поэзии голых ног его куда больше, чем во всём вот этом. 4 Пока я училась пришивать золотые пуговицы, Артём учился сшивать солдатские лица — о таком не рассказывают на уроках труда (и не то чтоб рассказывали в медицинском). Пока я выбирала между рэпером и поэтом, между юбкой и брюками, капучино и латте, под парнями, собранными Франкенштейном Артёмом, трескался чернозём и разрывались гранаты. Ещё тогда, когда учитель труда ставил Артёму четвёрки, небо смеялось по швам бахчевым арбузом, из трещин выскакивали ой русские тройки да на плечи ложились сугробовым грузом. И маленькому Артёму заранее было грустно, он шёл собирать яблоки на заднем дворе школы. А, когда попадались червивые и гнилые, пулял ими в небо ростовское – мирное и большое. 5 Тепло тебе жить на Руси, де́вица? Под белым и синим полоской красною? Холодно, батюшка, холодно, холодно. Потому и бросаю в костёр сухие согласные. Они разгорятся оранжево-синим знаменем, растрещат всему лесу о вспышке восстания, под ними — серебряный шар, но что это? То запекается в фóльге Родина малая. То закаляется к жизни большая Родина, женской слезой и перцем мужицким приправлена, гласных подкинешь — затянет народную песенку, снова заплачу, хотя мне не жаль её: красивых и рыжих жалеть не принято, принято жечь в полнолуние (лучше заживо). Чёрные буквы на снеге горячем, батюшка, пишутся здесь и сейчас кровавою сажею. 6 не верю родине не люблю отца он уехал в ростов у него тут любов ница у него тут такое шолоховское больное папа пока ещё может папа он сложный сложенный вдвое лист сухой и опавший папа мы ангелы падшие 7 если долго смотреть на Дон, то глаза становятся донными. если долго смотреть на войну, то становишься воином. мы по-скифски вино с тобой пьём — то есть пьём неразбавленным. не целуемся, только пялимся друг на друга губами алыми. пусть бесплотная наша любовь под гул беспилотной атаки не рождает новую жизнь, но смерть посылает нахер. #стихи@dinotladylife