Почему Бухарская биеннале в 2025 году удалась, а первая выставка CCA в Ташкенте в 2026-м — нет? И в чём, собственно, сила современного искусства Узбекистана? Мои посты о CCA - раз, два, три Парадокс первой выставки CCA в том, что центр современного искусства заговорил языком искусства декоративно-прикладного. «Руки», «материалы», «память», «жесты» — это же словарь мастерской! Современное искусство задаёт вопросы и ищет на них ответы. Но ни вопросы, ни ответы в рамку, которую выстроила художественный директор CCA Сара Раза, не помещаются. С биеннале (на фото инсталляция Энтони Гормли) всё было ровно наоборот. В её названии, кстати, слов «современное искусство» не было. Острые углы она обошла виртуозно — и её за это критиковали, в том числе и я. Это была демонстрация мягкой силы, манифест искусства примирения. В центре стояло сотрудничество ремесленников с художниками, и ремесленный язык прекрасно лёг на государственную эстетику, которую я бы назвала конформизмом: мы за всё хорошее, мы не раскалываем, мы собираем. Ремесло говорит на этом языке естественно. Совриск — нет. Поэтому его либо не показывают, либо пересказывают так, что он становится сам на себя не похож. Что, собственно, CCA своей первой выставкой и продемонстрировал. Язык узбекских ремесленников сложился за долгие годы выживания при авторитарных режимах. Я за годы работы встречалась с десятками мастеров по всей стране, и почти у всех одна и та же история: нашёл утраченный рецепт, выжил под давлением, восстановил то, чего уже не было, не бросил дело предков. Это историческая травма, превратившаяся в форму. Канон, повторение, красота — вот язык, благодаря которому ремесло стало легитимным. И государство выбирает его сегодня не случайно: это готовый язык конформизма, проверенный десятилетиями. Многие мастера десятилетиями учились не привлекать к себе внимания — поэтому вопросов и не задают. А если вопрос всё-таки появляется, он прячется внутри этого языка. И это, по-моему, куда сложнее и интереснее, чем совриск, который привык спрашивать прямо, потому что у него есть институциональная защита (ну или её иллюзия). А вот CCA вопросов избегает: даже если автор их задал, пришедший в центр имеет шанс вопроса не услышать. А из ремесленных работ местных авторов вопрос и вовсе аккуратно вынут. И да, это центр современного искусства! И тут становится очевидно, что «неявное знание» из аннотации — вовсе не суфийская мудрость. Это то, что мастерская знала, но вслух не говорила: как жить, когда говорить нельзя. Как обжигать керамику под прикрытием большого завода, чтобы тебя не разоблачили и не отобрали мастерскую. Настоящее неявное знание Узбекистана, выходит, не мистическое, а политическое. CCA его присвоил — и выдал за духовность. При этом именно крафт — тот язык, на котором узбекское искусство говорит об остром на мировой сцене. Саодат Исмаилова снимает Амударью через воду, землю, тело. Азиза Кадыри делает «Nine Moons» из вышивки, ткани, женского труда. Они берут ту самую ремесленную традицию, которую государство хотело бы видеть как «мы за всё хорошее», и возвращают ей вопрос. Может быть, поэтому Кадыри Узбекистан сам везёт в Венецию (павильон 2024 года курировал, между прочим, как раз CCA), а на первой выставке центра дома её нет. Как нет и Исмаиловой, которую видит весь мир. Вопрос, заданный ремеслом, показать миру можно. Своим — видимо, пока нет. Вот и выходит, что CCA проигрывает дважды. Он берёт крафт и вынимает из него вопрос — получается сувенир. Исмаилова и Кадыри оставляют вопрос внутри — получается искусство. Материал тот же, а дело в том, что с ним делаешь: обезвреживаешь или работаешь им как инструментом. Поэтому самое живое в Узбекистане сейчас происходит не в CCA, а там, где крафт вопроса не теряет. В мастерских, которые на наших глазах переходят от ремесла к искусству и сами становятся музеями. В частных домах вроде Ichkari, Zanmakon или Haqiqiy. И у художников, которые берут в руки глину или иголку, чтобы спросить — и попробовать ответить. На этом искусствоведческая неделька закончилась, можете выдыхать)