Китайская угроза

Неожиданное выступление одного провластного блогера, который вдруг обрушился на Путина с небывало резко критикой, напомнило одну историю времен Мао в Китае. Речь идет о его фразе «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ», которую он оформил в 1956 году и затем резко политизировал в 1957-м. У лозунга была предыстория: еще в 1951 году Мао использовал формулу о «ста цветах» применительно к искусству, а 28 апреля 1956 года на расширенном заседании Политбюро связал «сто цветов» с искусством и «сто школ» с наукой; 2 мая 1956 года этот курс был официально объявлен. Изначально это подавалось как линия на разнообразие в литературе, искусстве и научной мысли, а не как разрешение на многопартийную политику или демонтаж власти КПК. Однако в начале 1957 года, особенно после речи Мао «О правильном разрешении противоречий внутри народа» от 27 февраля 1957 года, руководство стало поощрять более свободную критику, рассчитывая, что это поможет выявить проблемы и одновременно подтвердит превосходство марксизма-ленинизма. Но реакция интеллектуалов, преподавателей, специалистов и части городской публики оказалась гораздо более резкой, чем ожидалось: критиковали партийный контроль, бюрократизм, привилегии, давление на мысль и саму монополию партии на истину. К весне 1957 года осторожность исчезла, и волна писем, стенгазет, собраний и публичных выступлений стала восприниматься руководством уже не как «полезная дискуссия», а как угроза политическому контролю. Уже 8 июня 1957 года редакционная линия People’s Daily фактически обозначила конец кампании «ста цветов», заявив, что «правые» использовали свободу слова для атаки на партию и революцию. Главный вопрос: была ли это ловушка? Многие историки считают, что замысел Мао изначально был провокацией для выявления инакомыслящих. Чтобы «выманить» опасные элементы. Альтернативная версия исходит из того, что руководство уже постфактум назвало кампанию ловушкой, чтобы оправдать разворот к репрессиям. Жесткое подавление критики после «ста цветов» помогло создать политическую атмосферу, в которой стало труднее возражать против последующего «Большого скачка», а более осторожные и прагматические голоса оказались маргинализированы. В исторической памяти она осталась не как эпизод либерализации, а как урок о цене откровенности при авторитарной системе, где приглашение к критике не означало гарантии безопасности.