На повороте в деревню Боярово, где я провела несколько лет в раннем детстве, встречает огромный жемчужно-серый кот. И местная бабушка, которая очень по-белорусски спрашивает, ‘а вы да каго, дзевачкi , к Парашэвiчам? Iх маме ўжо 101’. Здесь все долгожители. Липа, которой под двести пятьдесят, никак не изменилась с момента, что я бегала под ней босая и чумазая. Заброшенный сад утопает в яблоках, на замерзших кустах малинника — поздние сладкие ягоды. В деревне я каталась верхом на огромном поросенке, здесь мне не разрешали пить воду, только жирное молоко, поэтому с каникул я возвращалась румяной и пухленькой булочкой. Собираем с мамой опавшую антоновку (быть шарлотке!), смотрю на место, где стояла кузница моего прадеда Кузьмы. Звуки, запахи, гнездо аиста на трубе поросшего дерном дома: все залито октябрьским слоеным перламутром. Этот туман воспоминаний сладкий — как бутерброды с крохким домашним маслом, что ели на старой лавке у липы. Лавка тоже на месте, кстати.