Писала на днях рассказ про детский лагерь, в который меня отправили в 12-летнем возрасте. Место называлось «Школа витязей» и прикол его в том, что девчонок туда брали как бы по ошибке. Четыре девочки на 30+ парней – вот вам и сюжет для подросткового хоррора. Но примечательно, что несмотря на абсолютно ужасные условия, тотальный непрофессионализм местных «педагогов», отсутствие гигиены (не было душа, нормальной палатки, в туалет мы ходили в ямку в лесу) и еды (да, еды тоже было мало, поэтому за лишнюю сосиску приходилось драться) – мы были там абсолютно счастливы. Этот лагерь в каком-то смысле стал местом моей инициации – там я впервые осознала, что я хоть еще и маленькая и не совсем настоящая, но все-таки женщина. Из закутков памяти вытащила еще вот такие вещи – рядом с лагерем находилась заброшенная усадьба купца Сорокина, высокий деревянный терем невероятной красоты, куда мы сбегали в поисках острых ощущений. Мне удалось найти последние фото этого дома – сейчас он уже рухнул. А еще выяснить, что рядом в деревне находилась школа-интернат для малолетних преступников, и вспомнить, не поверите, что нас туда водили в кино. Вспомнились и клички тамошних мальчишек – Серебаня, Шоколадка, Жука. Целая галерея портретов так и просится в новый роман. К чему я это? Иногда пишешь очередной текст, зависаешь на каждом слове – а иногда текст похож на полет над рекой на тарзанке. Мои рассказы для меня – именно такие. И мне грустно, что пока что они лежат особо никому, кроме меня, ненужные. Что пока большой литературный мир их не принял. И отсюда горький вопрос – а зачем это все? И ответ просится сам собой – чтобы жили эти места, чтобы снова смеялись и плакали эти дети.