Контора Пишет

Они стоят у дверей военкоматов. Они пишут гневные письма в прокуратуру. Они блокируют своими телами администрации, и в их глазах - не просто горе, а священная ярость весталок, у которых похитили дитя. Это матери. Матери мужчин, подписавших контракт на СВО. Их сыновья ушли на войну. Но для этих женщин их сыновья не ушли - их увели. Украли. Сманили. Совратили. В этой картине мира нет места взрослому мужчине с его свободой воли. Там, в их вселенной, живет «сыночек» - существо бесполое, безвольное, ведомое. Существо, которое не способно само взять ручку и поставить подпись под документом, добровольно. Если он так поступил, значит, это не он. Это «они». Военкомат, государство, вербовщики - безликие искусители, которые опоили, загипнотизировали, обманули. Это крик, в котором слышен не столько страх за будущее солдата, сколько ужас перед разрушением архетипа. Рушится материнский миф о «маленьком мальчике». Ведь если признать, что сын подписал контракт сам, добровольно, осознанно (пусть даже под влиянием минутного порыва, отчаяния или идеалов), то рушится всё. Придется признать, что он больше не принадлежит ей. Что он - отдельный. Что у него есть своя воля, свои взгляды и свои счеты с жизнью, в которые она, мать, не посвящена. Что он, в конце концов, мужчина, имеющий право распоряжаться своим телом и смертью так, как считает нужным. Но эта мысль невыносима. Невыносимее, чем сама война. Война - это внешнее зло, с ним можно бороться, его можно проклинать. А самостоятельность сына - это внутренняя катастрофа, это крушение психической пуповины, которую не перерезали даже спустя двадцать, тридцать, сорок лет. Мужчины, уходящие на фронт тайком, это отдельный психологический феномен эпохи. Они не говорят матерям не потому, что боятся, что те их отговорят (хотя и поэтому тоже). Они молчат, потому что стыдятся своего выбора? Или потому что, наоборот, хотят совершить его в тишине, как нечто сокровенное, принадлежащее только им? Это их последний сеанс взрослой, личной свободы перед лицом абсолютной несвободы на войне, где есть выбор, убить или быть убитым. Они надевают форму и уходят ночью, оставляя на столе короткое «не ищи», прекрасно зная, что мать всё равно будет искать. Искать не его - она будет искать объяснение, которое успокоит её душу. И, не найдя объяснения в сыновней воле, она находит его в теории заговора. «Совратили» - сильное, почти библейское слово. Оно из лексикона греха и невинности. Мать видит в сыне Адама, соблазненного яблоком государственной службы. Она не хочет видеть в нём того, кто сам потянулся за этим яблоком, потому что ему надоел райский сад материнской кухни и вечного детства. Он, наконец, решил стать мужчиной, человеком, который защищает свою страну. Мужчиной-защитником, воспетым в эпохах. Но мамы - и их можно понять - видят в своих сыновьях того самого маленького мальчика, который агукал, цеплялся за палец и доверчиво смотрел огромными зрачками на единственного человека, который дал ему жизнь. И теперь, когда его жизнь зависит от внешнего воздействия, мамам мучительно больно.