Colonelcassad

Когда мы боролись с самосудами, когда мы прибегали к помощи наших лучших товарищей, я смутно помню, например, тов. Ярчечского, матроса из подводного плаванья, наиболее сознательного большевика в Ленинграде. Он был хорошим оратором и хорошо писал статьи, и когда я ему говорила: «Товарищ, вы поговорите с массой, объясните, что мы сломаем революцию если не установим порядка, если помимо революционного комитета будет производится расправа, стрельба и помимо нас, через наши головы будут действовать, тогда мы не удержимся и власть большевиков будет сорвана», – он мне ответил: «Мы вам абсолютно доверяем, но никакой матрос не пойдёт против матроса в защиту офицера». И вот тогда я столкнулась с массовой круговой порукой. Мы знали, что действует какая-то группа анархистов, мы знали, что стоит сказать, что товарищи заблуждаются, что они не правы, и мы это ликвидировали. Но матросы были неуязвимы и ни один из них не выдавал участников [самосудов], несмотря на то, что я говорила, что никаких мер насилия не будет, что самое большее, что может быть, что мы договоримся, чтобы они временно уехали из Севастополя. Но мы от них ничего не могли добиться. Я обращалась к товарищам Макшанчику и Б…[xxx], они говорили, что ничего не знают. Семь дней мы энергично боролись с самосудами, и не знали удержим ли мы власть или анархисты нас потопят. Каждый день мы ждали с трепетом: удалась ли нам сегодняшняя агитация, которую мы вели, удалось ли нам убедить товарищей прекратить анархию. Я помню, что мне один офицер с «Воли» ответил: «Вы сами заварили кашу, а теперь обращаетесь за помощью к нам». Я ответила: «Если вы так смотрите, мы обойдёмся без вас». Нам нужно было силою власти революционного комитета всё-таки заставить без нас никаких судов не производить. Нужно было охранять тюрьму. Арестованные сидели близко от экипажа, их нужно было перевести в другое место. Было совершенно ясно, что ни один матрос не будет стрелять в матроса невооружённого, и, если мы будем перевозить арестованных под охраной матросов вооружённых, мы рискуем вызвать братоубийственное кровопролитие. Решили нагрузить арестованных в автомобиль, вокруг их стояли невооружённые матросы, в надежде на то, что невооружённых не тронут, и таким образом арестованных удалось перевезти в тюрьму другую, где они были близки к нашей охране. Кто распоряжался, я не знаю. * * * Я помню, что я, будучи под впечатлением нашей победы над украинским националистическим течением и анархическим течением, выступила с приветствием от Черноморского флота, большевистской партии и говорила о том, что мы совершенно не собираемся гибнуть, что у настроение у нас боевое, что меня сюда послали за оружием и солдатами, и что партия выйдет из этой борьбы победительницей, потому что она опирается на массу Черноморского флота и проч. * * Когда начал наступать Вильгельм на Псков. Потом я вернулась в Питер, получила приказ от Якова Михайловича ехать в Севастополь, но вместе с тем, я пошла к Гусеву, предложила свои услуги. Было совершенно ясно, что ни о какой войне речи быть не может, что разговоры эсеров о вооружённой силе – пустая болтовня, когда они организовали дружину, они требовали припасов, денег и т. д. А когда нужно было двинуть под Нарву силы, то сил никаких не оказалось. Был там молодой эсер, который явился в ставку и рассказывал турусцы на колёсах, а когда пришла телеграмма, то мы ничего послать не могли. Для меня было ясно, что они сформировали эту дружину для своих надобностей, а не для боевых целей, для защиты. Я могу сказать, что рабочие, которые шли на фронт, были вооружены громадным порывом защиты против войск Вильгельма, но умения никакого не было. В вагонах уже было достаточное количество раненых, потому что не знали винтовки. Из всего этого было ясно, что никаких разговоров о войне не может быть, и когда товарищ Ленин поставил вопрос, что Брестский мир необходим, для меня было ясно, что никакого вопроса о войне не может быть, так как для поддержания борьбы нет сил никаких. * * *