Ольга Ускова | Cognitive Life

ОЧЕНЬ ЖЕНСКАЯ ИСТОРИЯ (это я превратила в рассказ письмо одной из подписчиц этого канала. Все имена изменены) В свой пятьдесят второй день рождения Елена Sokoloff получила букет от банка и сообщение от сына: "Мам, с днюхой! Ты у меня огонь! Позвоню вечером ❤️" Сын её любил. Она это точно знала. Просто он вырос и у него началась своя отдельная жизнь, а у нее продолжалась всё та же. На совещании Елена объяснила, почему предложенная клиентом схема реструктуризации не сработает. Объяснила спокойно, по-французски, с той уверенной улыбкой, за которую ей платили неплохо платили. Люди вокруг стола записывали. Один мужчина снял очки и сказал, что без неё они бы не справились. Она подумала: "Мне бы с собой как-то справится?" В ДР всегда накатывала такая тоска, что еле-еле лицо держала на работе. Пятнадцать лет назад Елена приехала в Швейцарию на год. Она хорошо помнила, как сказала матери на кухне: - Ма! Год быстро пролетит. Даже соскучиться не успеешь. Мать тогда чистила картошку. Нож замер у неё в руке: - Ты-то, может, и не успеешь... Потом появился хороший контракт, потом другой, потом сыну понравилась школа, потом решили всей семьей, что возвращаться сейчас неразумно... В её доме над Лозанной была терраса с видом на озеро, кухня, которой восхищались гости, и три гостевые комнаты. Гости бывали редко. Муж ушёл шесть лет назад. Сын вырос и уехал. Подруги в России сначала звонили каждый день, потом раз в неделю, потом присылали поздравления раза три в год, которые начинались словами "Леночка, дорогая!" и даже этих отписочек становилось все меньше и меньше. Только Мама была все такой, настоящей, даже по переписке. Мать присылала фотографии: зацвёл декабрист, сестра купила пальто, у соседки опять потекла труба. В кадр иногда попадал край старой клеёнки, и Елена увеличивала фотографию двумя пальцами, чтобы разглядеть его получше. На эту клеёнку она когда-то опрокинула чашку какао. Мать ругалась, отец смеялся, сестра кричала, что теперь пятно похоже на Австралию. Все тогда были вместе. Папка жив. Никто никуда не убегал. А после начала войны встречи превратились в предприятия, требовавшие расписаний, пересадок, денег и здоровья. Мать смотрела предложенные маршруты и говорила: - Лен, ну куда я с моей ногой? Давай ты лучше. Елена отвечала: - Мам, обязательно. Сейчас только закончу один проект. Но за этим проектом начинался следующий. А отпуска были безобразно короткими. И теперь если сутки лететь до дома и сутки обратно, то дома будешь всего несколько дней. Не стоит такая поездка ни денег ни волнений... Из офиса она вышла уже в темноте. Букет остался на столе. Она представила, как завтра секретарь спросит, почему она его не забрала, и придумала ответ: руки были заняты. Цветы были ненужные, дежурные, мертвые. В машине пахло кожей и дорогим средством для очистки салона. Телефон соединился с аудиосистемой, и зазвучал Queen. Когда-то она слушала эту музыку на кассетах. Муж (теперь уже чей то чужой мужик) тогда приносил записи, они сидели на полу съёмной квартиры, пили вино из чашек и спорили о том, какой будет их жизнь. Оказалось - вот такой. Телефон мигнул: голосовое сообщение от матери. Восемь минут сорок две секунды. Елена не стала включать. Она заранее слышала всё: "Моя девочка", "Как быстро время", "Помнишь, ты родилась утром", "Ты поела?" На вопрос, поела ли она, Елена неизменно раздражалась. Сегодня с утра она выпила два кофе. Дорога пошла вверх. В свете фар возникали мокрые каменные ограды, виноградные склоны, редкие окна. Дома её ждали холодильник, ноутбук и бокал вина, после которого хотелось плакать, но уже не получалось. Она прибавила громкость. И вдруг совершенно спокойно подумала о том, что на одном из поворотов можно не повернуть. Разогнать машину - и в стену под Queen: "We are the championes"... Мысль была такой простой, что Елена даже не испугалась, только крепче сжала руль. И тут увидела женщину. Та стояла у края дороги, прижав к груди большую красную сумку, и поднимала руку. Свет фар выхватил мокрый лоб, светлое пальто, нелепую вязаную шапку с маленьким помпоном. Елена проехала несколько метров, затормозила и вернулась назад. Женщина подбежала, открыла дверь и спросила по-французски, можно ли с ней до посёлка наверху. - Да. Садитесь. Пассажирка долго возилась с ремнём. Красная сумка мешала, пряжка не попадала в замок. - Господи, да что ж ты за зараза, - пробормотала она по русски. Елена повернулась: - Вы русская? Женщина подняла глаза. Они посмотрели друг на друга с каким-то почти детским недоверием. - Ну вот, земоячка- сказала пассажирка. - А я ещё думаю: чего это у вас лицо такое знакомое. Она наконец пристегнулась. - Нина. - Елена. - Очень приятно, Елена. Я вам тут немного машину намочила. Пальто промокло. Я обычно автобусом. Сегодня опоздала. Видела, как он уезжает, и даже побежала, но... Елена неожиданно усмехнулась: - Вы давно здесь? - Одиннадцать лет. А вы? - Пятнадцать. - Тогда вы уже местная. - Нет. Ответ получился слишком резким. Но Нина поправила сумку на коленяхи тихо сказала: - И я тоже... нет... Они разговорились. - Вы чем занимаетесь? - поинтересовалась Лена у попутчицы. Нина посмотрела на свои руки: - Я после людей порядок навожу. Елена решила, что речь идёт о каких-нибудь документах и продолжила расспрашивать: - У вас семья здесь? - Дочка в Германии. Муж… Нина помолчала. - Муж дома. - Понятно. - Он у меня всё время говорил: Нина, перестань тащить на себе всю жизнь. Купи тележку. Ну такую, хозяйственную. На колёсиках. Я же всё с сумками. Она улыбнулась, глядя в темноту за стеклом. - А я ему: в Москве я ещё не такая старая была. Здесь сразу с тележкой ходить не собираюсь. - В Москве у вас кто-нибудь остался? - Сестра. Племянник. Ещё одна подруга, с которой мы теперь в основном выясняем, кто кому не позвонил. Машина въехала в полосу дождя. Дворники стали двигаться быстрее. - А у вас? - спросила Нина. - Мама. Сестра. Племянницы. - Ездите? - Редко. - Я тоже. Они замолчали. Елена смотрела на дорогу.. Нина вдруг сказала: - Я вот иногда думаю: зачем я дочке всегда так быстро отвечаю, когда она звонит, что всё хорошо? Она ведь спрашивает. Может, и послушала бы. Но боюсь ошибиться. Боюсь, что начну рассказывать, а она скажет: Ма, мне некогда. В другой раз... Елена почувствовала, как у неё свело горло. - Не хочется нагружать детей своими проблемами. - Да. Мне тоже. Нина отвернулась к окну. Через минуту Елена спросила: - А вот если всё реально плохо? - Тогда, наверное, надо сказать. - Кому? Нина повернулась к ней и не ответила сразу. - Можно мне, - сообщила она наконец. - Мы же уже познакомились. У посёлка была маленькая освещённая стоянка. Елена свернула туда и остановила машину. Двигатель продолжал работать. Нина сидела неподвижно. Елена попыталась что-то сказать, но вместо слов из неё вышел короткий, некрасивый звук. Она зажала рот ладонью. Ей было стыдно реветь белугой. Перед чужой женщиной, перед самой собой, даже перед этим безупречным автомобилем. Нина полезла в сумку. Достала пакет бумажных платков, пачку мятных конфет, ключи, смятую квитанцию. Один платок всё-таки нашёлся. - Вот. Чистый. Кажется. Елена взяла его и вдруг начала плакать так, как не плакала много лет: с открытым ртом, с дрожащими плечами, с попытками извиниться после каждого вдоха. Нина не говорила, что всё наладится. Она просто сидела рядом. Когда Елена смогла дышать, она сказала: - У меня сегодня день рождения. Нина посмотрела на часы. - Ещё сегодня. Почему-то от этих слов Елена заплакала снова. - Пятьдесят два, - сказала она. - Мне пятьдесят два. У меня хороший дом. Хорошая машина. Я могу купить почти всё, чего раньше хотела. Я даже… Она попробовала рассмеяться. - А дома я иногда хожу из комнаты в комнату. Просто хожу. Думаю: сейчас зайду в другую, там будет как-нибудь иначе. Она вытерла лицо. - Вы понимаете? Нина медленно кивнула. - У меня две комнаты, - сказала она. - Тоже хватает. Елена посмотрела на неё. - А муж? Нина опустила глаза. - Дома, на стене - повторила она. - На фотографии. За окнами шёл дождь. (Продолж.след.)