В ночь на 10 мая 1748 года в Москве началась паника. В разных частях города внезапно вспыхнул сильный пожар, один за другим испепелявший дворовые постройки, монастыри и храмы. По ведомости, составленной в Московской духовной консистории, в Спасском Андрониковом монастыре полностью выгорела церковь святого Алексия митрополита, погорели кровли "и всякое деревянное строение, конюшенные и скотные дворы". В Ивановском девичьем монастыре сгорело всё деревянное строение, а в Алексеевском девичьем — кровли и всякая деревянная надстройка. В Сретенском сороке серьёзно пострадала церковь Николая Чудотворца в Блиницах: внутри выгорели иконостас, престол и жертвенник, ризы, святые иконы и книги, то есть все внутреннее убранство храма. Пожар дошёл и до других приходов. В Ивановском сороке огонь повредил церкви преподобного Сергия в Ямской Рогожской слободе: внутри, с южной стороны, погорела верхняя часть иконостаса, пострадали иконы и левый клирос; на этой церкви обгорели главы, на алтарях и трапезах кровли и кресты покривились. Повреждены были кровли, алтарные части и трапезы церквей архидиакона Стефана, Покрова Пресвятой Богородицы за Яузой на горе, Мартина Исповедника в Алексеевской, Рождества Пресвятой Богородицы на Кулишках, Николая Чудотворца на Гостином дворе и другие храмы, стоявшие у посадов и ворот. В Сретенском и Пречистенском сороках, у Лубянки и за Яузой, горели кровли, главы и кресты церквей, местами выгорали деревянные пристройки и трапезные. Жители в панике собирали пожитки и уходили за город, надеясь укрыться от непонятной напасти. Многим вспоминался страшный Троицкий пожар 1737 года, когда, по словам современников, «Москва от свечи сгорела», и это лишь усиливало тревогу. Почти сразу в городе поползли слухи, что нынешний огонь — дело рук «лихих людей» и бродяг, будто бы кем‑то подкупленных. Власти учредили особую комиссию, занялись розыском возможных поджигателей и разбором челобитных. Однако никаких доказательств умышленного поджога обнаружено - ну или представлено публике - не было. Тем не менее, городская молва говорила о неком атамане поджигателей, действовавшем под подложным именем и грозившем «полностью спалить Москву к Троице». Эти слухи усугубил и тот факт, что практически одновременно с московским, крупные пожары поразили и другие города, в том числе столицу Гетманщины Глухов, где, по свидетельствам, сгорели сотни дворов, несколько церквей и серьёзно пострадало здание гетманского дворца. Всё это создало почву для новых конспирологических слухов, нашедших своё отражение и в более поздней беллетристике, согласно которым "большая диверсия" в российских городах будто бы была организована из‑за границы с целью запугать Елизавету Петровну и помешать участию России в войне на стороне Австрии и её союзников. Несмотря на это, Россия продолжала свою игру в европейской политике: к Рейну был выдвинут русский корпус численностью около тридцати тысяч человек для поддержки коалиции, хотя в решающие сражения он так и не вступил. Осенью 1748 года Аахенский мир подвёл черту под войной и закрепил непростой компромисс между великими державами. Отзвуки огненных катастроф той эпохи слышны и в поэзии Михаила Ломоносова. В его одических строках, обращённых к Елизавете Петровне, Москва предстает коленопреклонённой, с «опалёнными храмами» и «разрушенными стенами», словно живое воплощение пережитых ею бедствий: «Москва едина на колена Упав перед тобой стоит, Власы седые простирает, Тебя, богиня, ожидает, К тебе единой вопия: Воззри на храмы опалённы, Воззри на стены разрушенны»