Парнасский пересмешник

В журнале Американской психологической ассоциации вышла статья о том, как обвинение художника в преступлении меняет отношение публики к его произведениям. Участникам эксперимента предлагали оценить произведение, затем сообщали, что автор обвинен в том или ином преступлении, и просили оценить работу заново, заодно спрашивая нужно ли ограничивать демонстрацию этого произведения. В итоге респонденты сильнее поддерживали ограничение показа произведений тех художников, которых обвиняли в половых преступлениях, чем тех, кого обвиняли в других преступлениях, включая убийство. При этом само отношение к произведению не менялось, и работы нравились участникам не меньше, чем до сообщения об обвинении. Однако в группе с обвинением в половых преступлениях люди оценивали денежную стоимость работы заметно ниже, чем в других группах, хотя до сообщения об обвинении такой разницы не было. Интересно, что убийство участники считали морально более тяжким проступком, но наказывали строже именно художника, обвиненного в половых преступлениях. Есть соблазн воспринять такое изменение шкалы социального осуждения как прогресс, при котором общество дозрело, чтобы всерьез карать за насилие над личностью. Но подумайте. На самом деле всё наоборот. То, что убийство вызывает меньше публичной ярости, чем половое преступление, значит как раз не рост всеобщей чуткости, а смещение шкалы ценностей. Отнятая жизнь вызывает меньшее негодование, чем нарушение согласия и телесной неприкосновенности. Посягательство на жизнь перестают считать наивысшим злом, а по сути людей учат постепенно черстветь к самому факту гибели человека, относиться к убийству как к чему-то более менее приемлемому, по крайней мере формируют перечень более ужасных преступлений. Ещё бы, в культуре, которая наращивает практику ассистированного ухода из жизни и тяготеет к декриминализации тяжелейших преступлений, при условии, если они совершены определёнными неподсудными категориями... Есть ли при этом какая-то логика в росте значимости автономии тела?