Задолго до того, как декабристы были включены в канон предшественников революции, Ключевский называл их исторической случайностью, обросшей литературой, а Тютчев замечал, что русская история слишком превратно аранжирована на свой вкус почитателями декабристов, которые непомерно героизированы как и все их последователи. И сейчас, спустя двести лет после Восстания, появляется такое чувство, что для декабристов не осталось места в официальном пантеоне, и им более не стать столь же почитаемыми, как в середине XX века, когда они были воспеты как первая русская революционная интеллигенция, предтечи революции и идеологи народного освобождения. Сталинский послевоенный идеологический стандарт безвозвратно устарел. Уже в 1980-е с постепенным началом десоветизации исторического нарратива интерес к движению декабристов сменился более пристальным внимание к монархической истории, а их роль как идеологического символа свелась к нейтральному научному интересу. Мысль Яна Грея о пламенном идеализме, породившем легенды, которые будут влиять на следующие поколения, осторожно ушла на второй план перед словами Плеханова, что декабристов в призме их идеологической ограниченности следует воспринимать как буржуазных революционеров, а не социалистов. Не говоря уже о 2000-х, когда образ всего движения начал восприниматься куда более неоднозначно с множеством дискуссий вокруг механики, исторической роли и потенциального вклада в будущее. Стали открыто обсуждаться, к примеру, идеи вроде высказанных Домиником Ливеном о восстании российских офицеров, которое во многом было вызвано уязвленной российской национальной гордостью. Очевидно, мы находимся в одной из наименее выразительных аранжировок, но в декабре 2025 года, в двухсотлетний юбилей Восстания сложно сказать, что оно находится в фокусе культурной повестки больше, чем рядовое календарное событие. Хотя если учесть, что в 2018 вся страна с легкостью предала забытию двухсотлетие Тургенева, то понимаешь, что простая безалаберность тоже имеет свое воздействие на ход истории