Херцог вспоминал: «Кински умел кричать громче, чем любой другой человек, которого я знал. Он даже умел разбивать голосом бокалы: когда он пронзительно вопил, они трескались». Однажды домовладелица «пригласила на обед одного театрального критика, чтобы посодействовать Кински. Он горячо поддерживал Кински и расхваливал его игру прошлым вечером: «Вы были великолепны, вы были восхитительны». И тут – с молниеносной быстротой, которую встретишь разве что в мультфильмах о дятле Вуди, – Кински с бешеной скоростью стал через весь стол швырять ему в лицо горячие, еще дымящиеся картофелины со своей тарелки и, не прерываясь, вскочил из-за стола с белым лицом. Следом полетели ножи и вилки, которые он сгреб к себе от соседей по столу, – это был настоящий шквальный огонь, и одновременно Кински орал: «Не великолепен, не восхитителен. Я БЫЛ МОНУМЕНТАЛЕН, Я БЫЛ ЭПОХАЛЕН!» А, и к добросердечной хозяйке Кински нежности не испытывал. Однажды он ворвался на обед, вышибив дверь вместе с петлями: «будто в стробоскопическом мерцании, Кински вращал вокруг себя руками – нет, он швырял белье в воздух, издавая при этом нечленораздельные визги... Орал: «КЛАРА, СКОТИНА!!!!» Но лишь когда спектакль закончился, выяснилось, что он был возмущен тем, что Клара недостаточно хорошо погладила ворот его рубашки». А однажды на много часов заперся в санузле и «с торжествующим видом» вышел оттуда лишь после того, как разнес всю сантехнику в пыль. Еще раз: наблюдавшему за этими шоу подростку Херцогу было 13 лет, он еще не думал становиться режиссером, и лишь много лет спустя стало ясно, что его с дядей Клаусом свела Судьба с большой буквы. Херцог всю жизнь снимал про маньяков, эксцентриков, бунтарей, про людей, так или иначе выламывающихся из общепринятого порядка; Кински был его идеальным актером. Общепризнанный шедевр «Агирре, гнев Божий» про конкистадора, сходящего с ума на Амазонке, снимался в дебрях Перу на ничтожном бюджете, отснятый материал в какой-то момент чуть не погиб (его просто выбросили при транспортировке, чудом нашли потом в мусоре), - и трудно понять, как Херцог не сошел с ума на бесконечно тяжелых съемках. А Кински еще и изводил его, как только мог. Его бесила сырость в палатке (он орал в голос несколько часов), бесила единственная в округе гостиница недалеко от Мачу Пикчу, куда его чудом удалось переселить («в отеле Кински продолжал бушевать всю ночь напролет. Вся гостиничная обслуга в ту ночь не сомкнула глаз. Беснующийся Кински колошматил свою вьетнамскую жену, гонялся за ней и в конце концов спустил ее с лестницы»). Бесили статисты, которые вечером мирно бухали и смеялись за много метров от его жилища - смех его раздражал; он схватил винчестер и начал палить в их палатку, лишь чудом никого не убив - только отстрелив кончик пальца у одного молодого человека. Херцог отобрал у него ружье. Потом, за две недели до окончания съемок, Кински собрал вещи и решил сваливать, потому что устал. Херцог ровным тоном сказал, что застрелит его, и нисколько не шутил. Кински, испугавшись этой интонации, остался. Много лет спустя, на съемках «Фицкарральдо», индейцы с Амазонки говорили Херцогу: «Мы можем убить Кински для вас» - и тоже не шутили. Но его Агирре незабываем. И Фицкарральдо, одержимый идеей построить оперный театр в джунглях, тоже незабываем. И Носферату у него получился одним из самых впечатляющих в истории кино. #вековой_юбилей #Клаус_Кински #судьба_человека: часть II