Bunin & Co

Пять российских консерватизмов. Третий – либеральный. Казалось бы, либералы в России противостояли консерватизму. Но ситуация была куда сложнее. Начнем с того, что в СССР не было своего 1968 года с молодежным протестом, который быстро закончился, но существенно повлиял на общественные процессы в последующие десятилетия. Более того, в конфликте де Голля и леваков советские либералы сочувствовали первому как масштабной личности и лидеру Сопротивления времен войны. Ориентиром для советских либералов был Запад с его материальным изобилием и идейным плюрализмом. Но позднесоветский либерализм перестроечного времени был существенно правее западного – и это же относится к либерализму российскому. Это связано с двумя причинами. Во-первых, с неприятием коммунизма, которое распространялось и на других левых и даже левоцентристов, не исключавших коалиций с коммунистами (как во Франции в 1981 году). Тем более, что распаду СССР предшествовал подъем на Западе консерватизма, который предусматривал не только антикоммунизм, но и несовместимость с любой левизной. Героями для советских либералов стали главные участники и символы этого процесса - Рейган, Тэтчер, Иоанн Павел II. Во-вторых, с тем, что экономические и политические результаты правления Картера и Каллагэна совсем не впечатляли на фоне роста 1980-х годов в США и Великобритании. В начале 1990-х годов появился еще один герой – правда, спорный и неконсенсусный – Пиночет, сочетавший «твердую руку» и либеральные экономические реформы. Он рассматривался частью либералов как удачный пример проведения авторитарным режимом реформаторского курса без лишних препятствий в виде выборов, парламента и профсоюзов. Хотя большинство либералов дистанцировалось от такого образца, но уже само наличие таких обсуждений говорит о многом. Зарубежной альтернативой жесткому консерватизму для российских либералов был «мягкий» - германское экономическое чудо Аденауэра-Эрхарда, основанное на социально-консервативном курсе с широкими возможностями для реализации частной альтернативы. Сложнее было с российскими ориентирами – любые левые, включая активно продвигавшегося горбачевской командой в 1987-1988 годах Бухарина, были отвергнуты. А опыта политического успеха российского оппозиционного либерализма в истории не было – деятельность Временного правительства завершилась неудачей. Привлекательным историческим образцом выглядели Великие реформы Александра II, проведенные либеральной бюрократией. Но они не только не были завершены «увенчанием здания» (то есть созданием парламента) и сменились контрреформами. Но и среди реформаторов не было главной фигуры, которая бы символизировала энергичное проведение курса. Александр по своей натуре он не был реформатором, а первого министра у него не было. А история и политика исторически персонифицированы. В условиях вакуума образцом стал Столыпин – консервативный реформатор, подавивший революцию и проведший крестьянскую реформу. Правда, в других сферах его правительство сворачивало намеченные преобразования, а все российские либералы того времени находились в оппозиции. Хотя в эмиграции часть из них – в первую очередь, Маклаков – осудили такой выбор, но это осуждение было в немалой степени основано на «послезнании». Приход к власти большевиков до 1917 года не мог прогнозировать никто. Актуальность яркого и мужественного, но нелиберального Столыпина для многих российских либералов была связана как с поддержкой им частной инициативы и стремлением «создать» ответственного гражданина, уважающего право собственности, так и с твердостью и дееспособностью власти. Гибель Столыпина создала образ героя, которому не позволили завершить реформы и предотвратить новую революцию, спасти страну от большевистской аномалии, пусть действуя и не в «белых перчатках». Все это может быть одним из объяснений последующего отхода немалой части российских либералов от либерализма. Есть и другие немаловажные мотивы, но изначально высокая степень консерватизма существенно облегчила этот процесс. Можно было перестать быть либералом, оставаясь «столыпинцем». Алексей Макаркин