Как сотворить нацию: руководство по сборке и демонтажу Читая классический труд американского историка Ойгена Вебера про сотворение французской нации, которое пришлось на первую половину XX века, начинаешь понимать, насколько хрупка, искусственна, исторична и молода национальная идентичность любой страны. Французы сумели стать «французами» только к началу Первой мировой войны: массовая мобилизация, широкое распространение грамотности и стандартного французского языка. В начале XX века на французском говорили только в городах — да и то не везде. Сельская глубинка и в особенности некоторые регионы вроде Бретани говорили на своем региональном языке. Французами они себя не чувствовали — их заставили ими стать. Государство пыталось внушить своим подданным национальную идентичность через школьное образование. Как происходило «офранцузивание» бретонцев рассказывает Вебер: "Бретонский язык вытравливали из школ. Детей, которых ловили за разговором на родном языке, систематически подвергали наказаниям, сажая на хлеб и воду, или отправляя чистить школьные туалеты. <...> Излюбленным наказанием, которое изобрели иезуиты (они, по иронии судьбы, пользовались им, чтобы заставлять учеников учить латынь), был «позорный колпак»: детей, которых заставали за использованием родного языка, заставляли носить эту отметку. Ребенок с этой отметкой позора был должен носить её ровно до тех пор, пока он не застанет другого школьника, говорящего на родном языке, чтобы донести на него и передать ему «эстафету позора». Ученик, который до конца дня не нашел, на кого можно настучать, в конце учебного дня подвергался наказанию <...> В сельских школах Бретани в роли отметки позора служили деревянные башмаки (sabot)". Вебер также отмечает, что учителя французского языка в то время считались чем-то вроде «военного лингвистического ополчения», которые по заданию государства вели войну за французскую нацию в школьных классах. То есть, государство — и их жертвы — видели в них офицеров гражданской армии. Но проблема была в другом: они, во-первых, сами плохо владели языком, а во-вторых, часто отличались жестокостью в отношении детей. Другой проблемой были женщины: они не служили в армии, а государственное образование обходило их стороной. Как отмечает Вебер: "Женщины, так или иначе, способствовали сохранению местных языков и диалектов. В сельских районах Франции девочки гораздо дольше оставались вне зоны досягаемости образования, в чем городах: это факт, который практически не отображается в статистических данных за то время". Итак, успешное формирование нации шло за счёт массовой службы в армии, всеобщего школьного образования и распространения грамотности среди женщин. Благодаря этим мерам будущие французы осваивали язык, который позволил им в превратиться в новое «воображаемое национальное сообщество». И ещё один важный момент: нации — это продукт государств, которые, используя свою монополию на насилие и образование, сумели привести к общему знаменателю все региональные идентичности. Но есть ли у государства эта монополия сейчас? С распространением новых средств коммуникации государство теряет монопольное право на конструирование идентичностей. Во Франции нынешние бретонцы — и окситанцы — будут активно использовать новые возможности для созидания национального воображения. Так что, возможно, в недалеком будущем мы увидим тотальную денационализацию старых национальных государств вроде Франции или Германии. Это необязательно должен быть распад: скорее переосмысление и фрагментация национальной идентичности (все меньше людей будет чувствовать себя «французами» или «немцами»). А государства будут идти по пути «китаизации», чтобы не дать потоку национального воображения — или религиозного — их уничтожить. Weber, E. (1976). Peasants into Frenchmen: the modernization of rural France, 1870-1914.