⁉️ Всё началось, когда однажды я попыталась зафиксировать в тексте историю моей подруги, которая погибла от передозировки. Не помню, когда я впервые решила переварить это ужасное событие через текст – в шестнадцать лет или в двадцать. Рассказ вышел никудышный, я решила, что вернусь к нему, когда научусь передавать через слова что-то настоящее, не только факты. Именно этот опыт рефлексии смерти совсем юной подруги помог мне начать критически осмыслять свое девичество в целом, задаваться важными вопросами: Почему так случилось, что девочка, которая была старше меня всего на год, уже принимала тяжёлые наркотики? Где были взрослые? Было ли нам, девочкам, безопасно? Кто нас поддерживал и защищал? О чём мы мечтали? Были ли это наши мечты или навязанный 🐭🐅🏺 фанатичный обман? Я много об этом думала, выводы были очень болезненными. 👁 Когда я села писать роман «Раз, два, три – замри», я понимала, что пишу не только свою историю, но историю всех девочек, с которыми дружила во дворе, лежала в больницах и делилась по ночам секретами. Это истории девочек из разных школ, лагерей, даже поколений. Я несколько лет обучала современных подростков написанию стендап-монологов, их рассказы о семье и дружбе очень напоминали мои собственные и моих подруг. Сложнее всего было выбрать, о чём писать, а о чём – нет. Хотелось объять необъятное: все грани давления общества на девочек, бесконечный стыд за своё тело, невозможность дать сдачи, первые сексуальные фантазии, менструация, которая делает твоё тело ещё более стыдным и гадким, много чего ещё. Но история, даже в жанре автофикшн, требует рамок, поэтому многие темы я затрагивала поверхностно, расставляла их как маяки, как точки поддержки, как бы говорящие читательницам: «Да, у меня тоже такое было, с тобой всё хорошо». 🙂 А вот приятнее всего было работать с внутренней речью девочек – это была нелёгкая задача, но очень увлекательная. Я много месяцев собирала облако слов из собственной речи и речи подруг, переслушала тонну попсы тех лет, пересмотрела рекламные ролики. Потому что именно телевизор и радио тогда формировали что и как мы говорим. Книги и сериалы о нулевых старалась читать и смотреть поменьше, чтобы случайно не перенять чужие приёмы. Только отрывками пересмотрела «Школу» Гай Германики и прочла криминальную хронику Дальнего Востока за десять лет (не совсем про язык девочек, но про контекст, который их окружал). Когда писала книгу, часто спрашивала у партнёра, который тоже вырос в Находке: А вы так говорили? Помнишь это слово? Хотелось сделать слепок времени не только через внешние атрибуты, вроде топиков с «Титаником» и босоножек на высокой платформе, но и через язык. Смешивала регистры, где-то вставляла высокопарные описания, где-то мат. В работе с подростками я часто сталкивалась с тем, что речь детей «отшколена»: про многие вещи они умеют разговаривать только языком условного Фета. Поэтому язык текста и речь девочек я воспринимала как игру – здесь вылезла школа, здесь реклама, здесь строчка из популярной песни, а здесь считалка со двора. 💌 Книга Ольги