Хроники апокалипсиса

Очередная дискуссия о фигуре Солженицына обнажает куда более глубокую вещь: у нас до сих пор нет не то что единой оценки прошлого, но даже внятного способа с ним разговаривать. И если раньше страна, казалось, шла по довольно прямой схеме — отрицала предыдущую эпоху, объявляла ее ошибкой, тупиком или чуждым экспериментом, — то теперь начались сложные идеологические купажи, в которых трудно выделить основу и еще труднее понять, что именно предлагается считать ценностью. С монархическим периодом спорить сегодня явно не с руки. Во многих современных конструкциях слишком отчетливо просматривается знакомая триада: православие, самодержавие, народность. Семью Романовых канонизировали, религиозность публично стала частью государственной риторики, имперская символика вернулась в политический язык. Все это плохо стыкуется с идеалами СССР — по крайней мере с теми, которые декларировались официально. Но рядом с этим не менее настойчиво проступает другая линия: попытка косплеить поздний сталинизм, с его жесткой вертикалью, имперским размахом, культом силы и представлением о стране как о крепости в окружении врагов. А ведь это наследие по своему духу прямо противоположно монархическому: там династия и церковь, здесь — партия, вождь и классовая правда. Проблема не в том, что общество помнит разные эпохи. Память всегда многослойна, и в ней вполне могут уживаться империя, СССР и новая Россия. Проблема в том, что эти пласты теперь пытаются не осмыслить, а механически смешать, словно в анекдоте - «все такое вкусное». Монархическая сакральность, советский героизм, имперская геополитика и современный государственный прагматизм должны почему-то составлять единую картину. Но у каждой из этих версий были собственные ценности, собственные жертвы и собственные враги. Их нельзя просто сложить в один пантеон, не заметив, что они друг друга исключают. Но самое показательное, пожалуй, в другом. Раньше с прошлым боролись. Теперь - в него влюбились. Правда, так и непонятно, в какую именно его версию: в дореволюционную Россию с ее традиционными ценностями или в СССР с его индустриальной мощью и победой 1945 года. В этой нынешней влюбленности есть что-то тревожное: прошлое стало не уроком, а убежищем. Ему приписывают ту цельность и величие, которых не хватает настоящему. А настоящему — и тем более будущему — в этой конструкции словно бы вообще не остается места. Будущее неудобно тем, что его еще надо строить, принимать решения, нести ответственность и допускать, что привычные ответы могут не сработать. Пока мы не научимся спокойно относиться к собственной истории — без необходимости каждый раз либо проклинать ее, либо превращать в парадный костюм, мы так и не продвинемся дальше спора о памятниках. К тому, что действительно важно - честному разговору о будущем. А без этого разговора мы, боюсь, обречены блуждать по закоулкам исторической памяти - без развития и новых прорывов. Ваш Юрий Долгорукий