между приговым и курехиным

Я посетил выставку Фрэнсиса Бэкона в Метрополитен-музее – в 1975-м или, может быть, в 1976 году. Это была ретроспективная выставка во множестве залов, и она меня потрясла. К тому времени у меня уже был семилетний опыт личного общения с художниками русского авангарда – с 1967-го по 1974-й. В Европе я облазил все музеи Вены и Рима, так что был ветераном галерей. Да и в Нью-Йорке уже успел обойти все галереи, на какие мне указывали. В частности, меня направлял тогда близкий мне Бахчанян, художник с хорошим вкусом. Но к Бэкону я не был готов. Его деформированные, изглоданные энергетическими монстрами фигуры – перекрученные, вывихнутые, порезанные, просверленные и оторванные – меня ошеломили. К тому же к выставке приложил свою умную руку опытный Метрополитен: триптихи были расположены под разными углами, и их восприятию способствовало освещение. Насколько я помню, это было открытие только для журналистов и критиков. Возможно, нас пригласила продюсер NBC Люси Джарвис. Я вдоволь постоял у работ, поизучал их, пытаясь понять. Посетители, шушукаясь, сообщали, что он мрачный и запойный, этот Бэкон. Что алкоголик – было понятно. И было понятно, что гениальный, потому что захватывающий. Но с тем, что он мрачный, я не был согласен. Я ушел с выставки, не считая его мрачным. Он скручивал тела, сопрягал их, оттяпывал от них части – будто невидимый динозавр отъел куски человеков и исчез во мраке без следа. Эгон Шиле умер в 1918-м, Фрэнсис Бэкон родился в 1909-м. Шиле уже многое вытворял на этой дороге, а Бэкон пошел по ней дальше: докатился, доуродовал тела, выражая этими откушенными, выеденными частями перипетии приключений души. Ведь кто как хочет, так себя и уродует. Разумно предположить, что Бэкон видел отсутствующие части своих современников, их скрученность и рваность. Эдуард Лимонов Мои живописцы