Балтийский Чай 🫖 (канал Романа Романова)

Давеча мы говорили об особенностях употребления слова «русский», от которого наши медиа отпрыгивают, как чёрт от ладана. А сегодня я хочу продолжить, чтобы показать, как та же самая мода на политкорректную осторожность навязывается экспертами уже в другой сфере. Короче, это пост о том, как комиссары политкорректности пытаются трахнуть мозг нашим врачам. Случайно натолкнулся на текст барышни, называющей себя научным коммуникатором, специализируется на медицине и вот чему конкретно учит: Если мы называем человека с диабетом диабетиком, мы даем ему определение через его хроническое заболевание. Но наш человек вероятнее определяет себя как переводчик, или серфер, или мама, или садовод-любитель. Очень вряд ли он прям вокруг своей болезни строит идентичность. Подобные словечки — симптом уходящей патерналистичной эпохи, когда все медицинские состояния воспринимались нами через мировоззрение врачей и их слэнг. Но мир меняется, доказательная медицина провозгласила уважение к личности и решениям пациентов о своем здоровье, а значит пора перестать обзываться, и делать человека с аллергией заложником его состояния. В общем, добавьте уважения и не определяйте людей через их диагнозы. Что не так с советом научного коммуникатора? Ну, помимо того, что он выглядит как калька с плохой западной методички для пиарщиков с признаками умственной отсталости? Во-первых, с чего мы решили, что сами люди с этими состояниями воспринимают такие слова как оскорбление? Есть ли реальные данные? Или автор ради красивой позиции назначает людей обиженными? Это типичная манипуляция: сначала объявить слово травмирующим, потом объявить чувствительность нормой, а нечувствительность - дремучей патерналистской отсталостью. И ходить в белом пальто, продавать экспертность. Во-вторых, называть человека сердечником в тексте о кардиологических рисках — это не «определять его через диагноз», а делать релевантное различение в конкретном контексте. Ровно так же, как мы называем человека избирателем, пациентом, подписчиком или водителем. Это не отменяет остальных его идентичностей. Помимо прочего, точное именование повышает скорость и точность коммуникации. В-третьих, идея, что человеку «не стоит» включать болезнь в свою идентичность, и странная, и опасная. Странная, потому что многие люди осознанно говорят: «я диабетик», «я сердечник», «я живу с этим». Это форма принятия, а не самоуничижения. Запрещать такие слова - значит снова говорить за человека. А опасная, потому что ведёт к игнорированию диагноза (что как раз частенько встречается у наших людей). В-четвертых, всё это очень похоже на карго-культ. Перед нами механический перенос западной модели person-first language без учёта русской языковой традиции, семантики кратких существительных, языковой привычки к функциональным обозначениям. В русском языке «сердечник», «диабетик», «аллергик» - не ругательства, они не несут автоматической стигмы, Навязывание длинных конструкций: «человек с сердечно-сосудистым заболеванием» - это вера в то, что удлинение формулы магически меняет социальную реальность. Всё это идеально ложится на воспитание изнеженных зумеров, которым навязывают кастрированную, безжизненную «бережную коммуникацию». Их учат не понимать реальность, а обходить её словами, избегать прямоты, бояться называть вещи своими именами. Это не забота - это ложь, замаскированная под гуманизм, внушение, что любой точный термин - уже травма. Автор заявляет о «уходе патерналистичной эпохи», но фактически берёт на себя роль морального регулятора языка, решает, какие слова допустимы, какие - «неуважительные» и как «правильно» говорить другим. Это такой же патернализм, просто не медицинский, а лингвистически-моралистический. Врачебный сленг объявляется плохим, но заменяется активистским сленгом. Так реальная забота и экспертиза подменяется имитацией моральной позиции и лингвистическим комиссариатом. Как человек, в медицине сделавший карьеру пациента, предпочту иметь дело с врачами, а не с активистами-морализаторами.