#темвременем Доложу вам, что все участники первой научной обэриутской конференции побывали на выставке Владимира Ариевича Гринберга, что открылась в Музее искусства Санкт-Петербурга ХХ–XXI веков Марины Джигарханян. И я не прошла мимо. Заявилась прямо с чемоданом, чтобы посмотреть в глаза Даниилу Хармсу – такому, каким он был. Владимир Гринберг создал единственный прижизненный портрет поэта – за год до его смерти в психиатрическом отделении «Крестов». Хармс поражает взглядом – исподлобья, но в самое сердце. Портрет отличается от остальных и резко контрастирует с пейзажами (или вписывается в него своей неординарностью?). Есть ощущение, что он схож с Владимиром Маяковским. Хармс точно так же не стеснялся выделяться из толпы своим эпатажным видом. Только вот Маяковский был высок и статен (хоть и с гнилыми зубами), а Хармс помят и худ. Однако за помятым пиджаком и угрюмым взглядом стоит личность, которая оказала влияние на всю культуру. Обэриуты участвовали в первых детских книгах, сценариях фильмов, учебниках, создавали новую культуру. Построенной на порядочном беспорядке, и наоборот. Поколению переломного времени – рубежа ХIХ и ХХ веков – вообще выпала тяжелая доля. Есенин, Маяковский и Цветаева покончили с собой от отчаяния, Мандельштам погиб в заключении, Заболоцкий прошел лагеря. Хармс умер в блокаду, в тюрьме, от голода. А что соседи? Они как будто нормальные. Или нет? Или есть какая-то завуалированная тревога в лицах, нарисованных очень простом, но на самом бескомпромиссном фоне. Простые/сложные реальные связи сотканы из гротеска и абсурда. Пейзажи Гринберга – всегда в легкой дымке. Причем, сфумато по Гринбергу лишь двух оттенков – черном и белого. Кстати, с физической точки зрения белый цвет — смесь всех цветов видимого спектра, а черный – вообще не-цвет, его отсутствие. Белым залиты у Гринберга виды нового Ленинграда – строящегося. Лучшее будущее слепит в глаза, застит настоящее, и почти превращается в чистое ничто. Черный по Гринбургу – как тьма Достоевского – всепоглощающий. Художник, кстати, жил на Неве, и писал ее как Моне Руанский собор, в разное время суток и года, нон-стоп. Широкими и уверенными мазками. Другие пейзажи он писал исключительно по памяти, изображая не предметы, а их отражения. Петербург по Гринбургу – терракотовый, как палеолитическая «Венера». На его фоне люди смотрятся ничтожными, проходящими, мимолетными. Это Ленинград, по которому все еще ходит медный всадник. Очень странное время - 1930-40-е, словно выпавшее из истории, ускользнувшее. И вот смотрите, каким его увидел Владимир Гринберг – ученик Добужинского, Браза и Лансере, одна из ключевых фигур ленинградской пейзажной школы межвоенного времени…