В фигуре Керенского особо интересен феномен вождизма. Ну то есть коннотации и резкие ноты слабости, жалкости, скользскости и вялости у нас в сознании всплывают как послезнание и наложение спектра оценок от белых до красных. В весенние же месяцы 1917-го Керенского в масонской новой революционной прессе величали «солнцем свободы», «гением революции» и всякими отцами отечества и друзьями рабочих. Масонская пропаганда сумела даже оседлать христианскую тему — первая волна нагнанного энтузиазма, захлёбывания свободобесием благодаря агитпропу сменилась новой нагнетаемой волной радости и единения — «Пасхальные настроения». Красные яйца 🥚, революционные христосования, беспричинные излияния митингового счастья и это вот всё. Даже репутация «главноуговаривающего» прикрепилась не сразу. Поначалу товарищ адвокат, облачась в военный френч и окончательно укоренив моду (товарищ Сталин так от тренда и не смог отойти), вождь революции объяснял, что империалиста надо бить и что красное знамя над райхстагом (пассаж про Берлин и красное знамя точно помню в риторике генерала Корнилова) — это то, что нужно революции, солдату, рабочему и крестьянину. Уговаривание даже поначаду срабатывало. Отчасти репутацию подпортило Июньское наступления: оказалось, что свободная «власть народа» вовсе не хочет пятисотить армию, а жаждет, чтобы она в окопах месилась да немца гнала в крови и грязи (как-никак братья Франции, Англии и Италии ждут). Летом пошло уже не так бодро, но институт вождизма параллельно с кризисными явлениями продолжал строиться, чему способствовала и формальная сторона вопроса — в июле Керенский, наконец, стал и формально главой Временного правительства вместо отошедшего толстовствующего рюриковича Георгия Львова. Так что, фигура Керенского интересна, среди прочего, и техниками агитпропа, раскручивающего образы, меняя их на ходу. До февраля Керенский - правдоруб, адвокат, трудящимся помогает. А после — военный и политический вождь, нациеводитель. Правда когда конкуренты вырвали бразды, новая машина пропаганды уже облачила вождя в выдуманное женское платье и придало его образу самые жалкие черты.