Евгений Фатеев об искусстве и не только

Назарьев Алексей. Несчастный Никанор. 1787-1789 гг. Именно в наши дни происходит таинство, даже мистерия обретения романом имени автора. Я всегда радуюсь этому, так как постоянно сталкиваюсь с какой-то хронической и уже почти патологической недономинированностью нашего наследия и вообще нашей культуры. Этим страдает не только история отечественной литературы, но и живописи, и музыки, и (особенно) дизайна. Да что там говорить! У нас есть образчики анонимного искусства русского авангарда — искусства гиперавторского, сверхтщеславного и честолюбивого. И когда хотя бы одну жертву извлекают из братской могилы русской анонимности, испытываешь огромное счастье. Прекрасный литературовед Татьяна Евгеньевна Автухович провела не просто исследование, а настоящее архивное расследование и определила автора. Им оказался Алексей Петрович Назарьев — межевщик, низовой сочинитель и поэт XVIII века. Хотя статус «низового сочинителя» теперь стоит пересмотреть, ведь он написал один из главнейших памятников русской до-словарной литературы. Роман публиковался буквально накануне исторической премьеры «Словаря Академии Российской». Этот труд стал и настоящим паспортом новорожденной имперской русской нации, и невероятной по величию филологической инженерией. Академики спроектировали идеальную текстовую машину, которой к тому же повезло: совсем скоро появился великий, божественный летчик-испытатель этого сверхзвукового аппарата — Пушкин. Я столь пафосен только ради точности. Наша широкая публика не очень понимает значение этого словаря, созданного кругом выдающихся русских интеллектуалов. Этот словарь на порядки значимее гораздо более известного словаря В. Даля, не учреждавшего, а скорее фиксировавшего языковой быт. Крайне символична дата выхода первого тома «Словаря Академии Российской» — 1789 год. Его смело можно рассматривать как Конституцию русского языка. «Несчастный Никанор» же является выдающимся памятником этому нашему дословарному языку — хаотичному, становящемуся, еще неуклюжему. Автор зафиксировал русскую речь в тот самый критический момент, когда она была невероятно пластичной, бурной, «непричёсанной», но уже отчаянно нуждалась в кодификации. Это снимок языка в естественной среде обитания, до того, как академические редакторы и цензоры хорошего вкуса начали отсекать просторечия, канцеляризмы и архаичные обороты. Читать роман сегодня — это как смотреть на неограненный алмаз, зная, что ювелирная мастерская Академии Российской уже открылась буквально на соседней улице. Книга читается вязко. Как и любой русский литературный текст XVIII века. Но вообще эта проза для сегодняшнего глаза и уха вполне читабельна. Стилистически она напоминает мемуары Андрея Болотова — там вообще много общего и похожего. Тогдашняя ментальность в романе словно сама себя разговаривает сквозь текст. Сам успех романа у публики объясняется его типичностью, подлинностью и, как сегодня говорят в креативной индустрии, «инсайтовостью». Роман обладает той самой дискурсивной скованностью, которая сегодня прочитывается как эдакая благородная литературная патина. Так и чувствуется, как автору приходится ворочать валуны только складывающейся русской литературной речи. В этой связи очень интересно сопоставить русское и европейское Просвещение. У нас язык Просвещения — только рождающийся, только нащупывающий возможности ясности и прозрачности, он еще полон языковых бабок-ёжек, духов и канцеляристских бесов. Наше Просвещение с языковой точки зрения куда интереснее европейского — гораздо более резвого, прозрачного, пустоватенького, вечно ускользающего, в котором разуму крайне трудно за что-то зацепиться. Наше Просвещение было сладостно-мучительной, яркой (хотя нами сегодняшними невероятно и необъяснимо недооцененной) родовой мукой великого дома бытия — великого русского языка. Оно разговаривает гулко, грузно, чудно, часто крайне многозначно, и это безумно интересно.