Евгений Фатеев об искусстве и не только

С одной стороны, роман Зотова – образчик русского романтизма, этого странно-неромантичного русского романтизма. Вроде бы это романтизм. Есть ходульно говорящий, немного блаженный, даже не совсем в себе, нарочито сумрачный главный герой. Тут все в порядке и как полагается. Но есть и замечательно поданный в диалогах самодур-помещик Силин, которого можно смело рассматривать как прототип Троекурова из «Дубровского» (вообще не стоит забывать о том, что роман Зотова вышел на год раньше пушкинского шедевра), и в первых главах как будто угадываются контуры творения Пушкина. Но зотовский сюжет гораздо причудливее. Автору пришлось превратить главного героя Леонида в почти предателя, почти коллаборанта, чтобы читатель легитимно увидел Наполеона. И тут очень важно остановиться на таком странном для современного глаза конструкте, как честь. В романе честь космополитична и операционна, предсказуема и глупа. Можно даже говорить о некой республике чести в тогдашней России и Европе, неком пространстве, кстати, весьма узком и не очень многолюдном, в котором разворачивался рынок чести, где ковалась ее, чести, ликвидность и капитализация, где работала своя культура отмены и даже банкротства. Эта республика не имела национальных границ. Это был странный мир чести, говоривший преимущественно по-французски. Для сегодняшнего глаза, тогдашняя разновидность чести была неизлечимой формой слабоумия, забавной формой самоубийства аристократии, эстетским мортидо. Честь была эдаким социальным и идеологическим декадансом по-настоящему аристократической Европы, этих унесенных наполеоновским ветром, стремительно надувшим паруса уже иного мира. Роман довольно часто напоминает очень длинную пьесу с несколько затянутыми ремарками. Дают о себе знать театральные корни писателя, который в историю нашей культуры вошел прежде всего как драматург и даже театральный функционер. И, надо это признать, диалоги автору очень удаются. Некоторые совсем самоценные, которыми наслаждаешься из любви к чистому искусству. «Леонид» имеет одно важное достоинство, которое можем оценить только мы сегодняшние – это какая-то наивная спонтанность, какой-то почти демонстративный дилетантизм. Роман заканчивается почти на полуслове. Причем такое своевольное завершение не является неким художественным приемом. Нет. Просто видимо «что-то случилось» - или планы поменялись, или время вышло, и все! – роман закончился, хотя мог бы еще длиться очень долго. Роман сегодня кажется эдаким странно роскошным, совершенно необязательным цветком уже истончавшейся тогда, потерявшей что-то главное и сущностное александринской эпохи. А потому он оказывается немного ничьим и неприкаянным. Наше остропрагматическое, очень функциональное восприятие искусства ведь до сих пор никуда не делось. Причем этим отношением мы обязаны отнюдь не только нашему прошлому красному почти-столетию, которое искало в своей тяжбе с Историей союзников среди великих, средних и малых мертвецов от культуры. Весь пост-александринский 19 век мыслящий и творящий (подразумевается праздный) класс изживал свою вину (якобы) праздности острой или не острой, но социальностью, искал модус социальной полезности, оправданности. Роман «Леонид» совсем не про это. Он про вообще, про уют, про… В нем еще нет той энергетики самооправдания, которая уже нужна была писателю даже в сороковые, или тем более в шестидесятые. В романе Зотова живет еще инерция александринского культа, который после декабристской драмы начал стремительно выдыхаться. «Леонид» - это еще один кирпичик в строительстве александринского цивилизационного, эпохального кода. А это очень важно, т.к. именно александринская эпоха стала местом жительства первого и настоящего русского эпоса – «Войны и мира». Отечественная война, шире – александринское четвертьвековое правление, - это первое наше по-настоящему обжитое, хорошо продуманное и придуманное, обставленное, освоенное и присвоенное эпическое пространство. Это время, нами культурно отработанное, обработанное, упакованное в аккуратную коробочку понятности.