вообще конечно

На самом деле стало, но не потому, что жизнь определилась, а ровно наоборот. Человек — хрупок, и дни его — трава. Он клонится туда, куда дует ветер, противиться этому ветру у него нет сил, но только в этом бессилии человек и способен ощутить степень своей свободы. Свобода нашей воли — это дар тончайшего баланса, зазор, который отделяет слепое повиновение Отцу от свободного согласия. Лишь в этом зазоре человек обретает возможность приобщиться к гармонии мира, не превращая самого себя в его обстоятельство. Неизбежность страдания отрезвляет, делает меня внимательным. Боль показывает, как всё в мире хрупко, и я — прежде всего, как хрупко моё положение, пытающегося удержаться на границе этих двух состояний: не свалиться в жалость к себе или в ненависть к миру. Если этой внимательностью верно распорядиться, то начинаешь различать тонкую грань между свободой и необходимостью. Да, я слаб, но что мне остаётся, кроме как найти самого себя на этом холодном ветру в собственной уязвимости и уязвлённости? И найти так, чтобы не противопоставлять себя им. Когда человек вскидывает глаза к небу или распятию и спрашивает «за что мне это всё?», то уже самим этим вопросом он ставит себя против целого мира. Неужели мир для меня враг, если он устроен к моему страданию? Чтобы не быть миру врагом, нужно взглянуть на него совершенно другим, перевёрнутым зрением. Таким, в котором гефсиманский ответ «так надо» окажется вдруг достаточным. Присвоить себе этот ответ, и я на это надеюсь, можно лишь в одном случае — если наша внимательность к своему несчастью каким-то образом перерастёт в любовь к нему. Напрасно мы стыдимся своего страдания, его нужно полюбить, но полюбить именно в масштабе вечности. Когда человек оказывается на коленях перед Богом, то он признает перед ним свою беззащитность. Однако сама способность признать свою слабость уже возвышает человека над миром. Ставит на половине пути между Богом и его несвободным творением, которое о причинах своего страдания никогда не задаётся. В этом масштабе все вещи в мире могут вызывать лишь сочувствие, а сочувствующий всегда сильнее того, кому он сочувствует. Так слабый оказывается сильнее своего угнетателя. Такой парадокс. На всё той же створке триптиха слова, которые исходят со стороны Христа, нельзя прочесть, потому что они перевёрнуты. Это продолжение парадокса. Чтобы понять Христа нужно развернуть свой взгляд, сделаться безумным по отношению к миру, встать вверх ногами. Тогда все слова станут понятны: у страдания нет смысла и цели, но цель есть у тебя, человек — осознать и полюбить свою слабость, увидев с помощью неё, как от многого можно избавиться, освободиться, расчистить пространство для момента, в котором получится вздохнуть, засветиться, ничего и не от кого не тая. Момент этот страшен, но ведь и снежинка сияет по-настоящему лишь на морозе, арктическая пустота для неё — прекрасные условия. На последней створке триптиха мученика Петра в глухом лесу настигают убийцы. Из его пробитой ножом головы и пронзённого кинжалом сердца течёт кровь. Но святой совершенно спокоен, своей кровью он выводит на земле Credo in Deum — начало Символа веры. То есть даже в ситуации полной неотвратимости, он оказывается свободен от её мучительных обстоятельств.