Педро Берругете написал как-то для авильской церкви триптих со сценами из жизни Петра Мученика. На одной из его створок святой, обвинённый местными еретиками в колдовстве, уже предчувствуя, как смерть на кончике озлобленного ножа ждёт его в глухом лесу, в последний раз обращается ко Христу. Он говорит: Ego Domine in te innocens patior (Господи, о тебе страдаю безвинно). Возглас о неустроенности мира, который обычно бросают в пустоту, не требует ответа, но измождённый Христос всё равно отвечает ему: Et ego Petre quid feci? (Пётр, а я что сделал?). Когда-то Иову, стоящему посреди бури, на это вопрошание Бог ответил раздражённо (не твоего ума дело). Позже Христос затеет разговор со своим отцом уже не в грохоте бури, но в тишине ночного сада, хотя и услышит примерно те же слова (так надо). И вот теперь сам Христос отвечает грядущему мученику прямо с креста, всё так же кратко, но уже окончательно милосердно (я с тобой, ведь и меня тоже убили безо всякой вины). Так в истории смягчается божий нрав, но одно везде остаётся неизменным — ни в каком из этих случаев Бог не даёт объяснения страданиям, не указывает на причины и не обещает за мучения никаких посмертных наград. Для религии, о которой любят говорить как о форме самоутешения и простом механизме борьбы с неопределённостью жизни, ситуация выходит довольно безнадёжная. Да, Пётр, завтра посреди пустого леса холодным ножом тебе вскроют живот — на то воля божья. Надеюсь, тебе стало от этого легче.